Книга Все, кто мог простить меня, мертвы, страница 40 – Дженни Холландер

Я ничего не могла с этим поделать.

Через несколько дней на работе я отключилась в лифте. В нем было так тесно, так жарко, почти как в той комнате. В следующий раз, поднимаясь на лифте, где-то между вторым и девятнадцатым этажом, я увидела ее: красную иллюстрацию на обороте чьего-то «Нью-Йоркера». Этого хватило: я снова оказалась в западне, в смертельной ловушке, как муха в паутине. Удушающая жара. Запах крови. Сладкий. С ноткой железа.

Хуже панической атаки у меня в жизни не было. Думаю, люди до сих пор о ней вспоминают. Именно после того случая я перестала пользоваться лифтом. Даже сейчас одна только мысль о том, что я окажусь в лифте – в этой тесной прямоугольной ловушке, залитой искусственным светом, вместе с людьми, способными на все, на все что угодно, – пробуждает во мне первобытный ужас. Я не могу.Вот что я сказала Вик после того, как поднялась на тридцать шесть лестничных пролетов, чтобы попросить об отпуске. Я просто не могу.

– Детка?

Дверь спальни приоткрывается. В проеме, нахмурив брови, стоит Трипп.

Я продираю глаза и смотрю на него. Я погрузилась в такую глубокую бездну сна, а теперь Трипп выдернул меня из нее. Такое состояние у меня уже было после выхода книги Аарона, когда каждые выходные я спала целыми днями, прерываясь только на еду и туалет.

– Мама звонила, – говорит он.

Я опускаю голову на шелковую подушку. Я не понимала, в чем прелесть шелковых наволочек, пока не встретила Триппа. Теперь, когда мы останавливаемся в отелях, даже пятизвездочных, подушки кажутся мне какими-то шершавыми и неудобными. Смех да и только.

Трипп подходит ко мне и садится рядом.

– Мама рассказала мне о платье. И… о том, что она заходила. Когда я был в Бостоне. Она показала мне анонс фильма. – Он говорит ласково, но в его голосе чувствуется досада. – Она думала, что я знаю.

Мне так сильно хочется снова заснуть, аж все тело ноет.

– Прости, – сонно говорю я.

– Как ты?

– Я в порядке.

Оставь меня в покое.

– Детка, почему ты мне не сказала? – Трипп берет мою руку. Большим пальцем он слегка гладит мою ладонь. Я молчу, и он продолжает: – Мама говорит, что у тебя был нервный срыв. В свадебном салоне.

Нервный срыв.Какой старый термин. В современной психиатрии это называется «большой депрессивный эпизод». Но у меня было другое. Паническая атака, вызванная триггером травмы. Я посещала психиатра, проходила когнитивно-поведенческую терапию, у меня за спиной годы сеансов с Нур. Уж я-то знаю, что сегодня случилось.

Но я не могу сказать об этом Триппу.

Не то чтобы мы не говорили о той ночи. Я рассказала ему о ней вкратце, в сухих выражениях, опустив несколько важных моментов. Всегда так делаю, когда меня об этом спрашивают. Кажется, это было на нашем втором свидании? Я сказала, что через два года после того происшествия я словно умерла, а потом воскресла. Что с тех пор хожу к психотерапевту. Я сделала все, чтобы он понял: мне не стыдно за это. Триппа моя история не испугала. Подтекст был таков: я жива, я успешна, то, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Я и вправду стала сильнее. В некотором смысле.

Я не рассказала ему о том, что солгала. Не рассказала о моментах, когда я выхожу из тела, когда я смотрю на свою руку и на сто процентов уверена, что это чужая рука. Симптомы диссоциации. Они встречаются чаще, чем вы думаете. Они возникают даже у людей, живущих абсолютно нормальной жизнью, с которыми не случалось ничего такого, что могло бы стать броским заголовком в «Нью-Йорк пост». Не то чтобы я стыжусь их. Просто не хочу о них говорить.