Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 91 – Джордан Проссер

– Дело в нас… – таинственным тоном произносят Ладлоу, растопыривая пальцы к потолку.

– Заведение, в котором мы работаем, – говорит Эйбел, большим пальцем показывая и на Эдвину, – поставило нам задачу учредить «Горячие линии крайних совпадений» в крупных городах по всему миру «в целях научного исследования». И я вам так скажу… – Он закатывает глаза. – В девяноста девяти процентах данных, которые они сообщают, нет ничего научного. А значит ли что-то один процент? Это же все равно просто совпадения! Такие всегда случались и всегда будут случаться. Наше простое желание того, чтобы они значили нечто большее, магически не генерирует и не будет генерировать это большее значение.

– А как насчет тройняшек? – поддразнивает его Эдвина.

Аш взвывает от хохота – он в восторге оттого, что видит раскол в рядах ученых.

– Так вы знаете про тройняшек, – говорят Ладлоу. – Офигеть, а?

– Мне тоже так кажется, – соглашается Эдвина. – Думаю, это что-то значит.

– Кроме того, вы забываете, – ворчит Эйбел, – что мы живем в чрезмерно задокументированном мире, а люди как биологический вид вообще невероятно сосредоточены на самих себе. Животные не празднуют своих дней рождения, хотя тройни рождаются у многих. То, что случилось сегодня чуть раньше, произошло с человеком в двадцать первом веке, поэтому, разумеется, мы воспринимаем это как имеющее непропорционально большое значение. Дикие собаки в Джакарте, возможно, приносят помет, полный альбиносов, каждое полнолуние осеннего равноденствия, начиная с десятого века до нашей эры, просто об этом никто не знает или всем на это попросту насрать!

Фьють хватается за живот, поскольку так сильно хохочет, что скатывается по ступенькам амфитеатра.

– Вы не считаете, что значение способна создать вероятность? – спрашивает Минни.

– Вероятность – это меньше или больше, – отвечает Эйбел. – А не лучше или хуже.

– Но шанс один из триллиона. Неужели это не лучше, чем один из десяти?

– Абсолютно нет. Он просто реже. И опять же, мы, люди, придаем неумеренно огромное значение редкому. Редкость неустойчива, ее можно изготовить искусственно. Редкостьна самом деле и близко не так конечна, как это дает понять ее определение.

– Эй, Зан! – окликает Аш через всю комнату.

Зандер спотыкается между ванными комнатами, чем занимался весь этот вечер. Но теперь его принесло к кухонному верстаку, он перевернул забытый мною коктейльный шейкер, разлив синий кюрасао на коврик бисквитного оттенка.

– Полегче давай, чувачина. У Шкуры истерика случится, если нам не вернут депозит за это место.

Зандер движется странно. Тело его ведет голова. Аша он, похоже, не слышит. Он даже не поднимает взгляд.

Ладлоу говорят Минни в порядке пояснения:

– У него утрата.

– Ох какой ужас, – откликается Минни. Зандеру она кричит: – Мои соболезнования!

Тот разворачивается ко входной двери.

Минни опять переводит взгляд на Ладлоу – от расширенных зрачков и напряженной челюсти кажется, будто кожа ее туго натянута на череп.

– Мне следовало это говорить? Может, ничего говорить было и не нужно.

– Насчет этого не беспокойтесь, – отвечает ей Аш, а потом вопит: – Данте! Кореш! Ты умеешь «манхэттен» делать?

* * *

Зандер – в будущем, но также он здесь и сейчас. Ноги его движутся, поскольку он думает, что его ноги сдвинулись. Голова его – стрела времени, влекущая всего остального его в своем отрывном течении: она тащит всю его плоть и кровь до последнего лоскута и капли неумолимо вперед. Его стопы движутся, затем останавливаются, затем обретают равновесие, затем приходят в движение опять, неестественно скребя по ромбам ковра вдоль коридоров четырнадцатого этажа. За его погубленным глазом дорсолатеральная префронтальная кора – шар белого света, крадет нервные проводящие пути и блокирует ингибиторы ферментации. Зандер бродит лунатиком, раздираемый между двумя часовыми поясами. Часть его – по-прежнему в ванной. Часть его – уже внизу.