Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 187 – Джордан Проссер

– И что же? – спрашивает Джулиан, полностью осознавая, какую роль в этой экзегезе суждено сыграть ему – роль благоговеющего получателя.

– Аш погиб, – говорит Ориана – ей перехватило горло, как будто все это, возможно, действительнопроизошло только вчера. Пластинка выскальзывает из конверта у нее в руках. Она вакуумно-черная, как черная дыра, такая черная, что поглощает почти весь бледный утренний свет в ванной. – Кроме того, год назад материнская компания «Лабиринта» была на грани разорения и стремилась реализовать свои активы. На те немногие деньги, что остались у движения, мы предложили скупить у них всю дискографию «Приемлемых» вместе с заархивированной версией того алгоритма. Можешь представить, что сказал он, когда мы проапдейтили ему данные с учетом безвременной кончины Аша Хуана?

Это Джулиан прикинуть мог.

– Что у вас на руках хит?

– Да еще какой – ты не поверишь.

Ориана объясняет, что с «Пляжами» от «Приемлемых» отмахнулись как от группы безвредных вундеркиндов одного альбома. Но стоило миру услышать о смерти Аша и узнать трагическую историю группы бесстрашных музыкантов, которых выслеживал и преследовал скорый на расправу жестокий режим, они по факту стали плакатными детками для всемирного движения против ФРВА. Песни с «Пляжей» распевали на благотворительных концертах в Лондоне, а НПО, обещавшая «Спасти детей Восточной Австралии», использовала замедленную балладную версию «Что за время твое сердце» в одном из своих рекламных роликов по сбору средств. Слухи, что второй альбом записан, но затерялся во времени, лишь прибавляли к культурному мифу группы – и «В конце все алё, а если не алё, то это не конец» стал художественным артефактом разгоряченных спекуляций по всему миру.

Ничего этого Джулиан не знал. А если б и знал, ему было б до лампочки. К нынешнему времени он уже полжизни провел, валяясь голым на соляных дюнах, заширенный Б, отправляя ум свой ко дну океана, чтоб там наблюдать за маршрутами миграций тропических лангустов.

– Люди забывают скверное поведение, – говорит Ориана, вертя в руках пластинку, и черный диск безмолвно шуршит у нее под кончиками пальцев. – Забывают бардак в прессе и катастрофический пиар. А вот музыку люди помнят. Они помнят, каково им когда-то от нее было.

– Ты мне когда-то сказала, что ностальгия – консервативная уловка, – ворчит Джулиан. – Никчемная аффектация.

Ориана безмятежно пожимает плечами.

– Огонь огнем, враг моего врага, этсетера, этсетера…

– Этсетера, – соглашается он.

– Я приехала отдать тебе твой авторский экземпляр, положенный по контракту. И твою долю.

Ориана вынимает из кармана чек и кладет на туалетный столик. Джулиану уже нужны очки, но к окулисту он не ходил, потому и не может прочесть, что написано на чеке, – он лишь различает кружочки множества нолей.

На пластинку он машет рукой со словами:

– Мне все равно не на что ее тут ставить. – Проигрыватель и всю аудиотехнику он обменял, должно быть, еще четверть века назад.

– Тебе не нужно ее ставить, – отвечает Ориана. – Помнишь первые строчки первого трека?

Джулиан помнит:

Ориана еще разок крутит пластинку в руках, затем швыряет ее, как фрисби, прямо в ванну. Джулиан бесцельно спотыкается спиной вперед – как будто у него была хоть какая-то возможность ее перехватить, – а потом замирает и смотрит в воду.