Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 186 – Джордан Проссер

В последний день Джулиана в теперьОриана приезжает его навестить. Он наверху, наполняет себе ванну. Весь ссутулен. У него артрит. Тело его выпирает в разные стороны нездоровыми углами – гаснущий гомункул в ветхом банном халате.

– Хорошо выглядишь, – говорит Джулиан.

– Выглядишь старым, – говорит Ориана.

У нее с собой алюминиевый ящичек. Волосы серебряные, мерцают, длинные – длиннее, чем он когда-либо видел. Лицо ее исчерчено возрастом и шрамами, и ходит она прихрамывая, после какого-то неудачного приключения в войну, о котором он никогда не узнает. Она прожила всю свою жизнь без него.

– Мы с Ашем играли, бывало, в эту игру, – начинает она. – Мысленный эксперимент: как нам можно использовать его музыку для революции – не просто художественно, а материально? Мы шутили о том, чтоб сочинять песенки как акростихи, которые будут шифром сообщать местоположения тайных военных баз. Протаскивать кодированные сообщения против ФРВА в альбомные аннотации на конвертах или так подкручивать слова песен, чтобы они инструктировали, как изготовлять бомбы, если проигрывать пластинки задом наперед. При этом не важно, какой будет сама музыка. Истинные поклонники хотят того, что замузыкой. И мимо них комар не пролетит, мышь не проскочит.

Ванна наполнилась. Джулиан закручивает краны, после чего, морщась, опирается на туалетный столик. Два месяца назад он подрался с другим бродягой где-то на шоссе и получил сапогом по почкам, спина у него болит до сих пор.

– Вот чего ты никогда не понимал, – продолжает Ориана. – Предполагалось, что ты будешь системой доставки. Ты никогда не был самим посланием, а служил просто микрофоном. Но отдам тебе должное за одну хорошую мысль.

Ориана расцепляет застежку ящичка, сует в него руку и вытаскивает пластинку – двенадцать на двенадцать дюймов девственного кремового картона. Список треков на обороте, а на лицевой стороне – единственное изображение: человеческий глаз, открытый, окантованный тонкими ресницами. Глазное яблоко украшено разметкой циферблата вместе с часовой и минутной стрелками, торчащими из зрачка, – они показывают без пяти полночь.

– Где-то год назад там на востоке кое-что поменялось, – говорит Ориана. – Нам ничего хорошего не светило. Мы обанкротились. А потом кто-то придумал тот трюк, который ты отмочил на «ХроноВахте» столько лет назад. Ты считал, что оказываешь нам услугу – финансируешь восстание своим альбомом. Ну, такого бы никогда не получилось, Жюль. С твоей пластинкой, во всяком случае.

Она раскрывает конверт. Внутри – коллаж из гастрольных фотографий, сделанных некогда Ладлоу, сканированных, оцифрованных, воспроизведенных в кричащих красках. Как будто все произошло только вчера.

– Помнишь? – спрашивает Ориана. Всеохватный вопрос с бесконечными входами и выходами. На долю секунды Джулиан жалеет, что все эти последние несколько десятков лет рядом не было никого, кто задавал бы его почаще.

– Помню, – отвечает он.

– В «Лабиринте», бывало, пользовались проприетарным алгоритмом, чтобы предсказывать вероятный успех новых групп и их выходящих альбомов. На ваших последних гастролях – ну, ты помнишь. Алгоритм обрек «Приемлемых» на свалку. Эти незавершенные треки легли в сейф. Но то решение лейбл принял всего за несколько часов до того, как случилось кое-что еще.