Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 190 – Джордан Проссер

– Извини, – произносит она. – К тебе было долго добираться.

Джулиан снова садится на край ванны. Ориана чувствует, как он за нею наблюдает.

– Давай-давай, – говорит она, совершенно выдохшись. – Думай обо мне что угодно. Я пробовала все другие варианты, Жюль. Честно пробовала. Думала, мы туда сможем добраться мягко. Но мягкие пути занимают слишком много времени.

Джулиан вспоминает Ориану в розовом саду у ипподрома. Помнит, как она курила на том «честерфилде» в церкви. Помнит, как ложечкой обнимал ее в багажнике той машины, пока они слепо неслись к меридиану. Сказали б Джулиану, что в том багажнике он и умер, а все, что случилось после, – это просто синапсы у него в мозгу искрят, да всё мимо, эдакий тревожный чемоданчик смертного сна, завитое нейрохимическое прощание, – он бы вам и поверил. Может, ему б даже полегчало.

– Вот как не даешь миру податься вспять, – произносит Ориана, мучительно сглатывая. – Принуждаешь его двигаться вперед.

– Но не весь же мир, – говорит Джулиан. – Не ФРВА. Там они нипочем не станут продавать альбом Аша. А кроме того, ты же сама сказала – людям, поклонникам, он им тогда был не нужен. Представить себе не могу, что они его теперь захотят.

– Нет, ты прав, – уступает Ориана. – Для этого мы использовали твой.

Она нагибается и вытаскивает из алюминиевого ящичка еще одну пластинку – двенадцать на двенадцать дюймов черно-белого картона с фотографией Джулиана: молодой, он стоит у солевых отвалов, в колено неловко уперта гитара, щурится на солнце. Тот снимок, который сделала Ориана. На оригинале оформления названия не было, но на том конверте, который она сейчас держит в руках, – наклейка из фольги в верхнем углу. Толстыми черными буквами она гласит: «МАНИФЕСТ МУД*ЗВОНА».

– Ей нужно было настоящее название, – поясняет Ориана. – «Цзяньхун-Уотерфорд-Кумар-Кармайкл-Спраус» выступили с несколькими предложениями, но вот это была старая Ситина шутка, и оно зацепилось.

Джулиан смешался. Ему хочется принять пластинку из рук Орианы и всю ее осмотреть, как священный текст, но его отвращает золотая наклейка и ехидные слова на ней.

– И дома люди это покупают? – спрашивает он.

– Заглатывают с потрохами, – отвечает Ориана. – Она пресная. Аполитичная. Бессодержательная. Напрочь беззубая – и совершенно не подлежащая зачистке. На самом деле скоро станет платиновой. Спасибо, Жюль. Это было самое оно. Вот тебе еще один чек.

Джулиан полуослеплен слезами и катарактой. Он не обращает внимания на растущую стопку Орианиных чеков и растущее количество нолей. Он тянется к пластинке – к своей пластинке.

– Она правда нравится дома? – спрашивает он, бережно вынимая винил из конверта.

Ориана вздыхает. Решает ему это позволить.

– Правда нравится.

Джулиан приподнимает пластинку и поворачивает ее к свету под углом. Та поблескивает тем же отчетливым многоцветьем. Погребенные грядущие в черных радугах.

Джулиан прижимает рукав халата к глазам и плачет. Плачет он по Ашу, по своей прежней группе, по старым друзьям, старому дому – но главное, плачет он по самому себе, по своей потопленной жизни и сломленному телу, по замыслам, что были у него, а их никто никогда не слышал или не желал слышать, по тем песням, какие он так никогда и не записал, по тем прощаньям, какие у него так и не случились. Он плачет из-за того неощутимого переключения в жизни, когда перестаешь воображать то, что может быть, и начинаешь отпевать то, чего никогда не было.