Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 127 – Джордан Проссер

– Данте! – произносит Джулиан, обнаружив наконец их гастрольного администратора – тот любовно надраивает и готовит свой саксофон.

– Джулиан, эгей. Гримерки у вас нормальные?

– Есть что? – спрашивает Джулиан чуть громче, чем нужно.

– Есть что что?

– Б есть?

Несмотря на звон двухминутного соло на электрической арфе в «Золотом правиле», глаза помрежихи вскидываются к ним из-за ее мониторов. Данте переминается с ноги на ногу, нервно улыбаясь.

– Не, Жюль. Сам же знаешь, мы всё скинули еще в Ботани.

– Лапшу мне на уши не вешай, Данте. Если у кого и есть, то это у тебя.

Взгляд Данте мечется по кулисам. Помрежиха, осветитель и пара охранников-картежников. Все наблюдают.

– Джулиан, мы можем об этом как-нибудь потом поговорить?

– Нет, – отвечает Джулиан, не мигая. – Ты не понял, Данте. Мне нужно.

Данте хватает Джулиана за плечо – учтивой, но твердой хваткой – и ведет его обратно через акустический тамбур, по коридору первого этажа, где Джулиан отмахивается от гримера, мимо аппаратной и комнаты отдыха, через двойные двери пожарного выхода и на склад, где буфетчик загружает на тележку два кега перед тем, как выкатить ее в переднюю часть зала. Сощурившись, он бросает на Джулиана взгляд, в котором сквозит отвращение узнавания, но Данте захлопывает за ним дверь склада, и они с Джулианом остаются взаперти. Тут холодно, шумно от перегруженных охладительных систем. Полки заставлены шестериками пива, бутылками газировки, палетами картофельных чипсов – все готово к трехсотпроцентной наценке, продаже какому-нибудь идиоту и последующей уборке с пола.

– Ты б полегче с таким, чувак, – говорит Данте. – Особенно после Зандера. Вдруг Шкура узнает?

– Нафиг Шкуру. Есть? – Джулиан протягивает руку ладонью вверх, готовый получить. Он знает, что ведет себя нагло. Но чувствует, что, если ему суждено прожить еще хоть секунду в теперь, не зная, во что оно может превратиться, он просто свернется клубком, зачахнет и умрет прямо здесь, среди «кислых ремешков» и готовых коктейльных смесей. «А что, если это ловушка?» – думает он. Что, если охрана, буфетчики, техники зала и половина публики собрались здесь с единственным намерением сперва унизить их, а потом прогнать вон из театра? Или еще хуже – передать их какому-нибудь ебиле в штанах цвета хаки, намеренному зачесть им список предполагаемых прегрешений, а затем отправить в Брокен-Хилл к Пони, ко мне и всем остальным? Но опять-таки, Джулиану не очень понятно, что бы он на самом деле предпочел: оказаться линчеванным на вылизанных бурей центральных улицах Брисбена, и его труп повесит на фонарном столбе армия разочарованных поклонников, – или оказаться приговоренным к безымянности, к пожизненным каторжным работам и жесткому солнцу, к резиновому штампу с номером на каком-нибудь государственном документе в запертом сейфе в бежевом кабинете учрежденского здания, который никто никогда больше не извлечет, не прочтет и не распознает.

Данте протягивает ему один из парфюмерных пробников Орианы.

Джулиан хватает пузырек и поднимает против света. Осталось меньше четверти.

– Постой. Ты уже знал, что я тебя об этом попрошу?

– Ну? – Данте жмет плечами.

– Так с какой тогда стати делать вид, будто у тебя ничего нет?

– Я прикинул, что могу хотя бы попробовать.

– Достойно восхищения, – фыркает Джулиан, в котором надменности прибавляется по мере роста тревожности. – Теперь можешь идти.