Онлайн книга «BIG TIME: Все время на свете»
|
Данте произносит что-то такое, чего Джулиан не слышит, и выбирается из склада. Джулиан встряхивает пузырек, поднимает левую руку, раздвигает веки на левом глазу, прыскает, ощущает внезапное покалывание на роговице, смаргивает, меняет руки, придерживает веки на правом глазу, прыскает, моргает. Джулиан не думал, что на его переносимость как-то повлияет всего неделя воздержания от этой дряни, но вещество лупит его, точно медицинский мяч в солнечное сплетение – свирепо и в техниколоре. Он обмякает спиной на полки и умудряется опуститься на цементный пол, не покалечившись, еще до того, как теряет равновесие. Его начинает омывать. Кожу щиплет в каждой поре, единый исполинский внутренний орган приподнимается от его тела, такое ощущение, будто волной, свежевыстиранной простыней, которую встряхивают на солнце. Нижняя челюсть напрягается. Череп уже мерзнет – это головная боль, как от мороженого. Глазные яблоки кажутся громадными, и Джулиан вспоминает то, что ему однажды сказала Клио: когда рождаешься, глазные яблоки у тебя уже полностью сформированы, а лицо на них нарастает, и крохотных младенцев носят повсюду с этими вот гигантскими взрослыми глазными яблоками в черепушках – блестящими плотными мармеладками, впервые в жизни наполненными светом. У него встает. Когда бы Джулиан ни улетал по МД, у него случалось десяти-пятнадцатиминутное окно, в котором он не мог думать ни о чем, кроме ебли: о лучших из случившихся поебок, о тех, которые он себе надеется когда-нибудь устроить, о той ебле, которой он хотел бы заниматься прямо сейчас. Любой, любая и любое, что попадалось ему на глаза в такие мгновения, было потенциальным партнером для случки. Б действует так же, только мягче. Однако отчего-то – убедительнее. Ему б хотелось ощутить чей-нибудь язык у себя во рту и палец у себя в заду примерно прямо сейчас, будьте любезны. Джулиан легонько поглаживает пальцами себя по предплечьям и ощущает, как чувственно танцуют на них волоски. «Вдруг Шкура узнает?» – смеется Джулиан и на полмгновенья припоминает раздражающе лепные кубики на животе их директора группы. Джулиан вдыхает поглубже: кислород для него на вкус – как сигареты с ментолом, он дерет горло, и сладок, и пропитан какими-то химикатами, и вскрывает его от пупка до загривка, – и тут же снова выдыхает: цунами. * * * Джулиан кашляет – громко, но тонко, кашель вырывается из него пулеметными очередями и вынуждает его согнуться в три погибели, чтобы отдышаться. Он встает с пола. – Аш! – кричит он, сам не зная почему. И слышит это вновь: Ашшшшш Ашшшш Ашшш Ашш Аш А Эхо, эхо. Оно и выдает. Вернувшись в свое время – вернее, вернувшись в теперь, Джулиан понимает, что видит себя в будущем. Миг-другой всегда уходит на соответствующую ориентировку, чтобы поистине предаться улету. Джулиан снова кашляет – так надсадно, что изо рта у него вылетает комочек слизи и шлепается на пол, так надсадно, что у него смещается точка восприятия, и он вдруг видит себя: рожа красная, глаза слезятся, хер на взводе. Джулиан ловит себя на том, что глядит на себя, оглядывающегося на себя. Хотя некоторые в своих улетах по Б видят, как все разыгрывается от первого лица, а другие – в третьем лице, Джулиана мотало между тем и другим. Как будто его субъективный угол зрения – наложение, бережно обустроенное поверх его телесного «я», которое приходится перемещать в бережном тандеме, чтоб оно не отпало и никуда не уплыло. Докучливая тень Питера Пэна. Джулиан рассматривал это расцепление тела и ума как нечто вроде ошибки проектирования, которую всегда пытался сгладить, поскольку часто отвлекался, следил за чем-нибудь интересным, оставлял себя и полностью бросал собственную шкалу времени, чтобы сделаться призрачным наблюдателем, всеведущим рассказчиком, видящим такое, что ему никогда б не было нормальным увидеть, – и лишь потом выламываться обратно в собственное тело, выламываться в теперьи осознавать, что не узнал ничегошеньки о собственном непосредственном будущем. И будемте честны – Джулиану на самом деле всегда было небезразлично только то, что произойдет с ним самим. |