Книга Марк Антоний, страница 324 – Дария Беляева

Я вздохнул. Брут, прикрытый ярким плащом, выглядел важно, будто мертвый царь.

Вдруг я спросил у Эрота.

— Слушай, а это правда, что у стоиков есть эта тема про справедливого добродетельного правителя?

— Смотря, что ты имеешь в виду под "эта тема", господин?

— Что, в общем-то, единовластие стоики поддерживают.

— Да, господин.

— И Брут был стоиком, — сказал я. — Но тогда зачем? Зачем он убил Цезаря?

— Смею предположить, господин, что Цезарь не представлялся ему идеальным монархом.

Я цокнул языком.

— Но он был, — сказал я. — Он ведь был.

И все-таки никакой злости я не испытал. Сколько ярости рвалось из меня в день убийства, а теперь я ощутил даже легкую грусть. Такая хорошая победа, но жаль, что все закончилось.

Я осознал, что этот период моей жизни, который освещала месть за Цезаря, подошел к концу. И что делать дальше, я не слишком понимал. Как строить свою жизнь теперь, когда главные заговорщики разгромлены, а Цезарь — отомщен?

Ко мне привели Гортала. Я глянул на него.

— Эх ты, — сказал я. — Лошара.

Гортал весь дрожал, он был бледен, подбородок его трясся. Папаша его, известный оратор, мот и любитель покрасоваться, оставил сыну в наследство внешность импозантную и приятную, однако сейчас Гортал выглядел жалко.

— Пойдем, — сказал я. — Посмотрим, что ты сотворил.

Он прикрыл глаза, глянул на тело Брута, потом себе под ноги. Все-то он понимал, я уверен. А если не понимал, то понял, когда я сказал ему:

— Смешно, что я убил одного великого оратора, Цицерона, и убью сына другого великого оратора эпохи, сына твоего отца. Угадай, кто это?

Гортал ничего не ответил.

— Да, — сказал я. — Жаль, твой папаша не дожил. А то я бы взял его жизнь взамен твоей. Люблю такие симпатичные совпадения.

Это было неправдой и сказал я так со злости. В конце концов, не настолько уж сумасшедшим мудаком я был, чтобы казнить невиновного взамен виновного. И зачем я тогда выставлял себя перед Горталом таким злодеем?

Думаю, ответ у меня есть. Так я казался себе менее беззащитным. Он вел меня к могиле моего брата, и я боялся, что не смогу держатьсебя в руках.

Место было живописное, думаю, его выбирал Брут. Не знаю, почему. Наверное, мне симпатична сама мысль о том, что Брут запарился с похоронами моего брата — ох уж эта честь, ох уж эта совесть.

Гай лежал на холме под смоковницей. Я представил, как весной и летом будут на ней зеленые и фиолетовые плоды, как их сорвут пробегающие мимо дети, и, может, увидят надгробный камень брата.

Только имя: здесь лежит Гай Антоний.

И не верится даже, что Гай Антоний. Я сорвал краснющий трехпалый листик со смоковницы, покрутил его в руках. Я сказал Эроту:

— Вели здесь вырезать.

— Что, господин?

— Не могу знать, — сказал я. — Любимому брату, наверное, будет лучше всего.

Я, хороший, по моему мнению, оратор, вдруг не знал, что сказать.

— Да, — добавил я. — Любимому брату, сыну любящих родителей.

— Храброму воину?

Я пожал плечами.

— Он два раза попадал в плен, — сказал я. — Но можно написать нехраброму воину. Гай бы оценил шутку.

Гортал стоял рядом, вперившись взглядом в могильный камень. Он думал о своем. О своих детях, должно быть, о своей семье, может, пытался вспомнить что-нибудь приятное, чтобы успокоить свое бьющееся сердце.

Гаю, наверное, было так же страшно. А может и нет. Мало кто любил смерть так же, как Гай Антоний.