Книга Марк Антоний, страница 322 – Дария Беляева

Октавиан сказал:

— Я не трус.

Я сказал:

— Не сомневаюсь.

— Но это правда, Антоний, я не струсил. Я просто не вижу смысла умирать зря.

— Да, — сказал я. — А я вот люблю иногда, возьму и просто так умру, а потом думаю зря, конечно, но не зря, раз удовольствие получил.

Я был в приподнятом настроении, тогда как Октавиан явно нервничал.

— Ничего, — сказал вдруг я, ощутив к нему приязнь и даже волнение за это нелепое существо. — Мы и Брута прижучим. Один мертв — один остался.

Октавиан спросил:

— Ты в этом уверен?

Так беззащитно. Я хмыкнул.

— А то. Антоний во всем всегда уверен.

— Это его недостаток.

— Да?

— Но и его достоинство.

— О, его достоинство…

Октавиан резко оборвал меня.

— Прекрати, пожалуйста.

Тогда я сел рядом с ним. Да, это было в моем шатре. Помню, у него в руках была чаша с горячим вином. Октавиан все время мерз, это я тоже помню.

— Скажи мне честно, Антоний. Я предал Цезаря?

— Нет, — сказал я честно. — Цезарь бы не хотел, чтобы его драгоценный крошка-приемыш умер.

Кажется, таким ответом Октавиан вполне удовлетворился. Впрочем, скажу тебе пред ликами всех богов всего обозримого мира: трусом я его и не считал. Лицемерие — вот его главный порок, а трусость, что ж, он всего лишь ребенок. Детям свойственно бояться темноты, а что есть смерть, как не темнота?

Нам оставалось разобраться с Брутом. Он понимал, что в столь стесненных обстоятельствах (блокада на море волшебным образом не рассеялась, как туман, после смерти Кассия), мы долго не протянем. Стратегическое преимущество было, так сказать, на его стороне.

Почти месяц он мурыжил нас.

Наконец, какие-то прекрасные люди убедили Брута, что дальше тянуть бессмысленно. Пожалуй, я бы дал этим людям награду. Если бы Брут избегал нас и дальше, мы оказались бы совсем уж в затруднительном положении.

Бой был достойным, Брут нигде не дал слабину, и его поражение — достойное поражение человека, до конца верившего в свое дело. Даже если оно безнадежно.

Скажу тебе честно: Кассий вызывал у меня отвращение при жизни и жалостьв смерти, Брута же я уважал. В нем было нечто очень искреннее и живое, почти что нравственное. И даже убийство Цезаря он обставил так высокоморально, что едва ли можно было осудить его, дав себе труд представить, что такое быть Брутом.

Но я-то был Антонием. И будучи Антонием, я был обязан отомстить Бруту за смерть Цезаря. И будучи Антонием, я обязан был отомстить Бруту за смерть брата. Которую он, кстати, тоже обставил со всем возможным приличием. И я понимал этот его поступок — да, тоже. Вот такая выходила штука.

Да. Я хорошенько поработал на поле боя. Октавиан, кстати говоря, снова ни в чем не участвовал — он тяжко заболел, уж не знаю, в чем заключалась его хвора, он меня не посвящал, но выглядел щенуля непритворно плохо. Во всяком случае, я верю, что он не мог встать с кровати.

Еще имело место быть забавное представление с переодеваниями.

Этой чистой, высокоморальной сволочи дал уйти его дружочек Луцилий. Выдав себя за Брута, он сдался одному из моих отрядов, посланных разыскивать того самого среди живых или павших. Обоснование у него было такое, мол, Октавиан его не пощадит, Антоний же известен своим милосердием. Знал, падла, чем меня купить, да?

В общем, до меня дошли слухи, что везут Брута, естественно, я тут же поспешил навстречу. И тут этот великолепный паскуденыш Луцилий выкрикивает что-то про то, что Брут никому живым не дастся и не достанется, а с ним, Луцилием, могу я делать то, что пожелаю.