Книга Марк Антоний, страница 327 – Дария Беляева

Я тут пытался, видишь ли, привить своему сыну уважение к врагу.

Но тот злосчастный вольноотпущенник, пожалуй, испортил все даже меньше, чем Октавиан.

Знаешь, что случилось дальше? Представление века!

Из своего шатра выбрался, шатаясь, Октавиан. В военной форме, с мечом, бледный смертельно, с каким-то желтым, трупным оттенком, и с такими синяками под глазами, что казалось, будто его ударили по голове, и вся кровь стекла в мешки под глазами.

Он едва шел, его поддерживали Агриппа и второй дружочек, как бишь его там. Октавиан весь дрожал, и, когда он встал рядом, я ощутил жар, исходящий от него — жар настоящей лихорадки, без шуток.

Он приоткрыл рот, но из него вырвался только стон. Тогда Октавиан ударил себя по правой щеке.

— Антоний, — сказал он. — Почему ты не сообщил мне, что вы привезли Брута?

— Я думал, ты болен, — сказал я и, помолчав, добавил:

— И сейчас так думаю.

Октавиан прикрыл глаза. Мне показалось, он сейчас упадет.

А потом случилось то, чего я от этого сдержанного, добродушного лицедея никак не ожидал.

Он дал волю свой ярости, которая, надо признаться, вызвала у меня уважение, хотя результатомэтой вспышки я доволен не был.

Октавиан медленно склонил голову набок, а потом стремительно, невероятно стремительно, как для его состояния, выхватил меч и отсек голову Бруту. Нет, голову он отсек не сразу.

Это тяжело, когда плоть уж схватилась смертным морозцем. Куда тяжелее, чем резать живое и гибкое. Можно было остановить его после первого удара, но Октавиан рубанул так яростно, что шея Брута уже не представляла собой ничего осмысленного. Я подумал, что хуже не будет, если он уж совсем башку отхреначит.

Тем более, я видал много отрезанных голов в своей жизни. А были и те головы, которых я не видал, но они впечатлили меня, к примеру, голова Куриона.

В любом случае, не самая страшная вещь — отрезанная голова. Антилл от удивления не издал ни звука. Октавиан продолжал ожесточенно рубить шею Брута и, наконец, справился. Отделив голову от тела, он согнулся пополам в приступе неведомой боли.

Октавиан с трудом выпрямился, а потом сказал:

— Голову я хочу отправить в Рим. Пусть ее бросят к ногам статуи Цезаря. Это будет правильнее всего. С телом делай, что пожелаешь.

— Справедливо, коллега-триумвир, — сказал я. — Но что мы отправим Лепиду?

Октавиан сказал:

— Не время для шуток.

Он едва не упал, но друзья поддержали его. Я посмотрел на Антилла. У него было удивленное, напуганное лицо. Скорее Антилла испугал, впрочем, Октавиан с его невероятной решительностью, нежели вид изуродованного тела.

Я увидел, что на щеку Антилла налип кусочек плоти. Я стряхнул эту плоть, плюнул на палец и принялся тереть Антиллу щеку.

— Радость моя, — сказал я. — Ну что такое? Ты везде изгваздаешься. Что за человечек?

Октавиан велел положить голову в ларец и принести в его шатер. Очень понятное мне чувство, хоть и не думаю, что Октавиан хоть раз достал ее.

Кстати, судьба есть судьба. Тот корабль, на котором перевозили в Рим голову Брута, утонул. Так и не суждено было убийце встретиться с убитым. Думаю, душа Брута просто не могла этого допустить, и для него было лучше сгинуть в пучине, чем оказаться у ног тирана.

Вот она какая, эта история.

А той ночью мне снился Цезарь, как я и хотел. Он не был настолько реален, как Публий в том моем сне, но все-таки лучше, чем ничего.