Книга Марк Антоний, страница 329 – Дария Беляева

Я сказал:

— Но ты тогда будешь уже старый и дряхлый, и тебе все надоест.

Антилл нахмурился.

— А игрушки я смогу забрать с собой?

Я пожал плечами.

— Наверное, сможешь, — сказал я. — Но только не материальные, а как бы их копии. Ты же будешь некоей нематериальной сущностью, логично, что ты будешь играть с нематериальными игрушками.

— Да?

— Да. И вообще, я же говорю, ты умрешь старым и дряхлым. Тебе уже не понадобятся игрушки. Сможешь забрать с собой, э-э-э, не знаю, что любят старые люди?

— Кашу?

— Да, например, кашу. Нематериальную кашу. Вот.

Я погладил его по голове.

Такие мягкие волосы. А у мертвецов волосы жесткие.

Вот так.

Я сказал ему:

— И если кто-то умирает, то можешь плакать о нем, но никогда не разбивай свое сердце, малыш. Где-то там, где люди уже не расстаются, ты однажды увидишься со всеми. А так знай, что даже если кого-то нет рядом, его любовь есть, и она всегда сильна. Не смей недооценивать любовь тех, кто ушел. Она защищает и оберегает тебя даже нежнее и лучше богов.

— А если вы с мамой умрете?

— То мы на самом деле будем рядом, — сказал я. — Но ты не будешь нас видеть. А в остальном — всем будет хорошо.

Да, Луций, начал рассказывать о победе и понял вдруг, что мне в тотдень было не только радостно, но и грустно. Навалилось столько всего: могила Гая, этот странный, безумный поступок Октавиана, мой маленький сын с ошметком плоти на щеке, я сам, вгоняющий меч все глубже в живот убийцы моего брата, и радость победы, и горечь оттого, что эта победа знаменует конец эпохи.

Вот все, что случилось при Филиппах, милый друг.

Спокойной ночи.

Твой брат Марк.

После написанного: кстати говоря, эта мысль о том, что ты где-то рядом часто помогала мне. Не только ты, а вообще. Все рядом.

И никуда не уйдут.

Марк Антоний своему брату Луцию, спеша удивить его внезапно проснувшимся литературным вкусом.

Здравствуй, Луций!

Вдруг я понял, что хочу закончить предыдущее письмо, но сразу же сел писать следующее. Это было связано с некоторым эстетическим вопросом. В моей голове закончились Филиппы. И хотя мы их еще не покидаем, некоторое чувство заставило меня прервать одно письмо и начать другое.

Да, решил я, так будет правильнее. Мой брат Луций непременно оценит этот ход и поймет, почему я пишу два письма одной ночью. Разговор о смерти с моим сыном предварял еще один разговор о смерти, тоже, кстати говоря, разговор с ребенком. С Октавианом. Эти разговоры были в чем-то очень похожи. Но в то же время они настолько разные, что я не хочу писать о них рядом.

Что ж, теперь перенесемся с тобой в день следующий. Тогда я оставил Антилла спать дальше и вернулся к себе. Небо уже просветлело, просыпались солдаты. Я так и не смог подремать еще хотя бы полчасика, и голова гудела, как бывает, когда просыпаешься не вовремя.

Все закончилось, свершилась месть, но кто я такой, и что должен делать дальше? Меня очень долгое время вел Цезарь, а затем, после него, сама мысль о Цезаре. Но теперь не осталось ничего, голова была пуста и ветрена.

Я зашел к Октавиану. В столь ранний час он не спал тоже. После своей сегодняшней вылазки, Октавиан выглядел еще хуже. Казалось, она совсем его доконала.

А я подумал: неужели нас более ничего не связывает? Мы отомстили, и теперь снова пора вцепиться друг в друга?