Книга Марк Антоний, страница 311 – Дария Беляева

Думаю, этим вопросом и задавалась мама.

Как умудрилась эта добрая, нежная женщина родить такую пагубу? Впрочем, что за вопрос, учитывая, что она продолжила не чей-нибудь там род, а наш прекрасный, идущий еще от Геркулеса, род первосортных мудил.

И все-таки ей было чуждо и непонятно все во мне, и чем дальше, тем больше.

Некоторое время мы сидели молча. Я тоже не знал, что сказать. Мне было странно и муторно, и я чувствовал себя заболевшим.

Наконец, мама повернулась ко мне и почти выкрикнула:

— Это все ты! Все ты, Марк! Ну почему ты такой?

Вопрос был задан.

Я сказал:

— Не знаю, мама.

Она очень красиво старела. Рискну сказать, что в старости ее красота стала очевидней и ярче. Есть женщины, которые в молодости не так изящны, не так степенны, не так благородны, как в старости, те, кому идут годы, и кого годы превращают в произведение искусства, будто время в их случае — талантливый скульптор.

— Тебе просто не повезло, — сказал я. — С таким сыном, как я.

Мне было тяжело это сказать. Всю жизнь я думал, что моей маме повезло чрезвычайно.

Мама сказала:

— Ты — мой вечный позор. Ты старший, ты должен быть умнее братьев, а ты только тянешь всех вас в пропасть! Что будет с Гаем? Что будет с Луцием?

— А что будет со мной тебя не волнует? — не выдержал я. И она расплакалась. Слезы текли по ее щекам и падали ей на руки, в раскрытые ладони. Мне стало жаль ее, тоже до слез.

Я обнял маму, и она вцепилась в меня. Вдруг мама сказала:

— Ты такой взрослый.

— Да, — сказал я. — Уже много лет как.

— А помню, был такой крошечный. Я удивилась, когда ты перерос меня. Это правильно, но я все равно удивилась. Ты ведь помещался у меня на руках. Смешливый и такой дружелюбный. Как легко папа всегда мог заставить тебя смеяться.

Я сказал:

— Это и сейчас легко.

Мама ответила:

— И сейчас легко. Да, наверное.

А потом мама сказала:

— Но теперь ты монстр.

Я сказал:

— Ну да.

А это ведь мама еще не знала о голове Цицерона на моем обеденном столе.

— Пьешь кровь людей, обливаешься ею. Так просто нельзя! Я виновата!

— Нет, мама, не ты! Много кто виноват, но не ты. А больше всех я сам виноват.

Мы крепко обнялись, она вцепилась в меня от отчаяния, а я в нее — от вины и стыда, заглушившихвсе на свете.

— Жаль, — сказала она. — Что материнское сердце не может перестать любить.

Эти слова больно ударили меня. С большей охотой я получил бы от матери пощечину.

Я сказал:

— Жаль.

И я ушел, и еще долго мы не виделись. Ты пытался нас помирить, но у тебя ничего не вышло. Не потому, что мама была зла на меня, вовсе нет. А потому, что она, напротив, была ко мне равнодушна.

Видимо, все-таки с материнским сердцем получилось договориться.

Что касается меня, я остался тем же монстром, с которым она попрощалась.

Ты помнишь меня в те времена? Я был, как любил говорить Клодий, стремноватый. Никто не вписал больше имен в список, чем я. Октавиан использовал проскрипционные списки точечно, он, так сказать, решал с их помощью свои проблемы. Что касается Лепида, он и вовсе не увлекался ими. А я наслаждался возможностью свести старые счеты и разбогатеть, не особенно разбирая, кого стоит убить, а кого можно переубедить словами или попросить о материальной помощи.

Помнишь пиры, которые я закатывал в то время на вырученные деньги? Совершенно роскошные пиры с представлениями, с реками невероятного вина и горами изысканнейших яств. Часто прямо во время этих пиров мне приносили отрубленные руки и головы, которыми солдаты подтверждали хорошо выполненную работу.