Книга Марк Антоний, страница 308 – Дария Беляева

О, как я был счастлив. Знакома ли тебе радость от вещи, давно желаемой и, наконец, полученной? Так радовался я, к примеру, новому плащу или золотой фибуле, или какой-то еще штуке, вот что важно, просто штуке, просто вещи. Мне хотелось носиться с этой головой, показывать ее всем желающим и никогда с ней не расставаться. Как не хочется расставаться женщине с украшением, так мне не хотелось расставаться с головой злейшего врага.

Так что, как ты понимаешь, когда вечером мы всей семьей сели ужинать, голова Цицерона все еще была на обеденном столе. Я запретил ее убирать.

Фульвия сказала:

— Думаешь, это подходящее зрелище для детей?

А я, рассадив выводок, провозгласил:

— Дети, этот человек убил вашего дедушку. Отчима вашего отчима и отца. Сегодня у вас радостный день, ягнята. Вы должны со всем уважением отнестись к этому празднику в нашей семье.

Дети сидели притихшие, только Антилл радовался, потому что радовался я. Ему было только три года, и он не понимал, что такое смерть, и почему эта голова так пугала его единоутробных братьев и сестру.

Некоторое время все молчали. Фульвия закатила глаза, вздохнула, потом сказала:

— Слушайтесь папу, ребята. Ешьте.

Я сказал:

— Завтрая велю рабам купить вам подарки. Заказывайте мне, что угодно.

Клодий с готовностью сказал:

— Хочу игровую приставку!

— Приставку так приставку, понял тебя! А ты что хочешь, Курион?

— Я хочу голубей белых, — сказал Курион. — Чтобы я их запускал, а они возвращались.

— Без проблем, малыш, отличных тренированных голубей. Да хоть коня.

— Тогда коня!

— Ты совсем, как твой папка! Он всегда ловил меня на слове!

— Так конь будет?

— Точно как папа!

— Будет ли конь?

— Тебе пять лет, будет только жеребеночек. Такой, как ты. А ты, Антилл, что ты хочешь?

Антилл помолчал и с детской непосредственностью, чтобы порадовать меня, выдал:

— Я хочу играть этой головой во дворе.

— Только не сломай, — сказал я. — Завтра! А настоящий мяч хочешь?

— Хочу!

Фульвия держала на коленях Юла и кормила его кашей, покачивая перед ним ложку, чтобы его развлечь.

— И купи Юлу погремушку, — сказала Фульвия. — Он от них в восторге.

Я любил наблюдать за Клодием и Курионом. Нет-нет, да и проявлялись в них, едва знавших свои отцов, их повадки, которые, я думал, уже исчезли. Ан нет! У Клодия была та же зубастая улыбка, те же резкие, дерганные движения, те же глаза и те же яркие веснушки, что у его папаши. Куриону достались от отца кривые зубы и черные кудри, и внушительный уже для его пятилетнего возраста, нос, и он рос совершенно таким же болтливым всезнайкой.

Внешность, конечно, дана природой, но больше всего меня удивляли характеры. Это забавно, учитывая, что Куриону, вот, на момент смерти отца было что-то около года.

Антилл, к примеру, жизнерадостен, как я, но с ним понятно, от кого он этого понабрался. Юл обладает моей тягой ко лжи, хотя он спокойней и робче. Но больше всего характером походит на меня Селена, наша с царицей Египта дочь.

Клодий спросил:

— А правда, что папа тоже ненавидел Цицерона?

— Сильнее, чем любого другого злобного богатея на земле, — сказал я. — Клодия, детка, а ты что не ешь? Все остынет!

Клодия, ужасно похожая на Клодия внешне: золотистая, сверкающая, с прекрасными, яркими карими глазами девчонка, была нежным и милым цветком, характером не пошла она ни в мою неистовую дурочку Фульвию, ни, тем более, в одержимого страстью к разрушению Клодия.