Книга Марк Антоний, страница 310 – Дария Беляева

Что касается нашего дяди, Луция Цезаря, с ним вышло не так хорошо. Скажешь, что не желал его смерти? Охотно верю.

А я желал, поскольку когда-то он желал смерти Публия. Только я в нашей семье был одержим местью за отчима, вы меня не слишком хорошо понимали. А я и сейчас думаю, что я прав.

Так вот, старый хрен еще не все мозги свои изжил. Когда солдаты уже почти настигли его, он продемонстрировал быстроту зайца и хитрость лисицы, прибежав к маме. Не знаю точно, что у них там за разговор получился.

Во всяком случае, мама не пустила солдат в дом, сказав, что все это выйдет у них только через ее труп. Ее трупа они, естественно, пытались избежать.

Вскоре после этого мама прислала мне письмо с просьбой прийти на помощь. Как я понимаю, она считала попадание дядьки в список какой-то ошибкой.

Но, когда я пришел, мне, как я ни старался, не удалось солгать. Материнское сердце увидело правду. Стоило мне появиться на пороге, как она сказала:

— Да это ты его туда внес! Ты внес туда своего родича! В этот убийственный список!

Мама закрыла лицо руками и заплакала.

Я сказал:

— Мама, пожалуйста, успокойся. Все получилось не очень удобно. Он изменник,он ведь когда-то…

— Он изменник? — спросила мама, перебив меня. — Не потому ли, что когда-то выступал против Публия?

Я промолчал. Мама сказала:

— Я поняла тебя, Марк. Но я буду укрывать его, потому что он мой родич. И не позволю тебе пролить кровь родственника. Впрочем, если хочешь, давай. Но за это ты страшно поплатишься. Придется тебе пролить и материнскую кровь. Я укрываю врага, а значит тоже повинна в его преступлениях, и по закону меня надлежит предать смерти вместе с ним. Я не перестану укрывать его, Марк. Я спрятала своего брата, и тебе придется подвергнуть меня допросу, чтобы узнать, где он.

То же самое она повторила позже на Форуме, что сделало положение уж совсем неловким. Наконец, я помиловал дядюшку Луция, без особой на то охоты.

Пришлось, так сказать, уступить общественному мнению.

Потом я пришел к матери еще раз. Она пустила меня в дом, но тоже безо всякой охоты. Казалось, я совершенно ей чужой.

Мы сидели в атрии, и мама смотрела на сад.

— Красиво тут, — сказал я.

— Мне холодно, — сказала она.

— Так пошли в дом.

— Не хочу.

Женщины! Странное племя!

Я сказал:

— Мама, понимаю, как ты злишься. Но я уже простил Луция.

— Помиловал, не простил. Прощал ли ты хоть кого-нибудь?

— Да я постоянно всех прощаю!

— Ты только милуешь, словно восточный царек, — сказала мама. — Но у тебя злая натура.

Как говорил великий Цицерон: и зачем твоя мать родила такую пагубу?

— У меня не злая натура, мам!

— Ты обрек на смерть столько людей! Я могла спасти лишь одного, а должна была спасти тысячу!

— Большинство из них всякие разные подонки.

И мама посмотрела на меня, нахмурив брови. А ты, мол, кто? Одно меня утешало: я не был хуже Гая.

Или, может, уже был? Гай как-то угандошил мою собачку, а потом свою девочку. Но и все на этом, не считая войны, где убийство нормально и естественно, Гай больше никого не погубил.

А скольких погубил я? Этих нельзя сосчитать.

Так с чего же я думаю, что самый плохой у нас Гай? Тощая мразь, конечно, человек своеобразный.

Но главная пагуба это, в конечном итоге, я.

Вот такая вот финальная правда о нашей с тобой семье. И у меня никакой страшной болезни не было, ничего особенно ужасного я не перенес, наоборот, счастливый и беззаботный ребенок, я был всегда собой вполнедоволен. Что же пошло не так?