Книга Марк Антоний, страница 304 – Дария Беляева

Я лежал в темноте и тяжело дышал.

Вдруг я подумал: люди, что решают судьбу целого мира, спят вот так в одной маленькой палатке, словно молодые солдатики (эта ассоциация была логичной) или дети, отправившиеся в поход. Скорее даже дети, отправившиеся в поход.

Наверное, я подумал об этом, потому что как-то раз мы ходили в поход с Публием: ты, я и Гай, и вот мы ушли далеко в лес, в совсем безлюдные места, и сделали привал у озера, столь чистого, что, казалось, оно наполнено не водой, а каким-то жидким воздухом.

Публий учил нас обращаться с палатками, разводить костер и охотиться. А ночью мы спали вот так же: Гай не мог уснуть, ты сопел, а я проснулся от какого-то сна, которого уже не помню, посреди темноты. Гай вертел что-то в руках, и я смотрел на этот предмет, которого теперь не помню тоже.

И сейчас: Лепид храпит, Октавиан щелкает указкой, а я проснулся ото сна, и все мы впалатке на маленьком островке посреди большой воды.

Только теперь все вокруг принадлежит нам не в том смысле, в котором мир принадлежит любопытным детям, а в самом прямом. Как можно стать властителем мира и спать вот так, совершенно нелепо.

Вдруг Октавиан повернулся ко мне. Его ложе было напротив, ближе к выходу. В слабом свете луны, пробивавшемся сквозь щель, лицо Октавиана было совсем белым, а глаза блестели.

— Кошмар? — спросил он. Ощущение нереальности происходящего усилилось. Точно так же спросил меня тогда, давным-давно, Гай.

Я сказал:

— Ага, — точно так же, как сказал это Гаю. Я чуть было не добавил то, что сказал Гаю потом:

— Но все в порядке, тощая мразь.

Однако язык вовремя остановился. Октавиан сказал:

— Это от жары.

— Точно.

Вдруг Октавиан спросил:

— Ты веришь?

Я сказал:

— Не очень. Все это обычно происходило далеко от меня. Только после смерти Цезаря началось, и то — масштаб не тот.

— Да, — сказал Октавиан. — Я тоже не верю. Все так изменилось. Но я знаю, куда себя деть.

— В отличие от меня, — сказал я.

— Ты теперь тоже знаешь. Все уже определено, Антоний. Наша судьба — она определена. Ты любишь играть в кости?

Октавиан обожал играть в кости. Одно из немногих занятий, в которых он проявлял искреннюю страсть.

— А то, — сказал я.

— Я спросил из вежливости. Это я о тебе знаю.

— Из филиппики?

— Нет, от Цезаря.

Я хмыкнул.

— Так вот, — сказал Октавиан. — Я придерживаюсь мнения, что бросок ничего не решает. Результаты всех твоих бросков определены заранее, а не определяются в момент этого самого броска. Мы сейчас бросаем кости, Антоний, и думаем, что действуем на ощупь. Но результат уже есть. Он уже есть на сто лет вперед. То, чем все закончится, уже определилось сегодня, мы этого просто еще не знаем. Но от этого звена пойдет цепь событий, которые приведут нас к финалу. Все поступки такие, но результат может быть малозначимым. Сегодня же мы совершили бросок с великим результатом.

— Ты знаешь его? — спросил я. Октавиан потер лоб. Звезды, кони и стрелки на его часах светились фосфорическим зеленоватым светом. Я попытался увидеть, который сейчас час, но не разглядел.

— Нет, — сказал Октавиан. — Самое удивительное, что я не знаю. И ты не знаешь. Мы это делаем, и мы ничего не знаем. Знаютлишь боги. Но важна решительность.

— Красиво говоришь, — сказал я.

— Я верю в судьбу, Антоний.

— Это хорошо, — сказал я. — Помогает в жизни. Многое переносится легче, если веришь в судьбу.