Книга Марк Антоний, страница 301 – Дария Беляева

Глаза Октавиана расширились, светлые ресницы заблестели в сиянии свечей.

— Ты говоришь об этом слишком легко.

Но я видел: ему тоже легко. И вот это примирило меня с Октавианом до некоторой степени.

— Так, — сказал Лепид. — Звучит не очень хорошо.

— Хорошо, — сказал я. — Когда ты Цезарь, и у тебя политика милосердия, и все такое. Но Цезаря нет как раз из-за нее. Мы-то уж вычистим всех, кто нам мешает, заранее, а их деньги пустим на всякие разные благие дела.

Я очаровательно улыбнулся, чем напугал Лепида. Он вздохнул.

— Вот что звучит еще хуже — твои оправдания.

Я пожал плечами.

— Идеи получше? Может, отправим их всех на Луну? Или что?

Октавиан и Лепид молчали.

Я сказал:

— Лично мне не улыбается умереть от ножа какого-нибудь мудачка с республиканскими принципами.

— Или не республиканскими, — сказал Октавиан. — У тебя много врагов, Антоний.

— Теперь на одного меньше, — сказал я.

— Я никогда не был твоим врагом. Но факт остается фактом.

— Факт остается фактом, — повторил я. — Так что мы думаем об этом?

Они снова замолчали. Я засмеялся.

— Ну, ребят, это не дело.

Наконец, Октавиан сказал:

— К сожалению, это похоже на необходимость. Мы не сможем сражаться с внешним врагом, пока у нас столько врагов внутренних.

— Лепид, — сказал я. — Давай-ка мы не будем тебя долго уламывать. У нас еще есть, что обсудить.

— Наверное, — сказал Лепид. — Вы правы. В этом есть смысл, учитывая масштаб действий, которые мы затеяли. Недовольных будет много.

— Недовольных всегда много, — сказал я. А подумал: но еще есть просто богатые.

Многие люди в моем списке ничего мне не сделали, я просто знал, что они обладают деньгами, в которых я нуждался. Грабеж средь бела дня, конечно, но что поделаешь, война — дорогое удовольствие. Мне нужно было платить моим солдатам. Даже самые верные ребята не станут воевать бесплатно. И это при том, что армия моя все росла.

История с проскрипциями— это снежный ком. Обстоятельства давят все сильнее, а убийство кажется легким выходом. Все больше убийств, все больше денег, все больше убийств.

Но самые первые списки, да, писать было тяжело. Мы спорили до хрипоты. Дело было очень ответственным. В конце концов, далеко не каждый день судишь, казнишь и милуешь. И не каждая закорючка на папирусе обрывает чью-то жизнь.

Моя детка говорит частенько, что больше всего во власти ей нравится то, как ее слово превращается в действие, как оно становится материальным — это волшебство.

Да, волшебство. Слово становится частью материального мира, слово уже не просто слово, оно воплощается, будто заклинание.

В тот последний день мы творили очень злую магию.

Я прекрасно знал первого человека, которого собираюсь подвергнуть ее воздействию.

Прошло очень много лет со смерти Публия, но я ничего не забыл. Наверное, Цицерон думал в свои последние минуты о том, что зря писал эти свои филиппики. А, может, наоборот, что они того стоили. Не знаю. Знаю только, что дело не в них.

Я долго ждал момента, чтобы отомстить Цицерону за смерть нашего с тобой отчима. Я ждал этого момента ровно двадцать лет, на тот момент — половина моей жизни.

И вот тень моего отчима, наконец, воззвала меня к безжалостной мести.

За Цицерона мне пришлось побороться. Октавиан очень не хотел убивать его.

— Он может нам пригодиться, — говорил Октавиан, в запале вдруг раскрыв свою истинную натуру. — Он может влиять на сенат!