Книга Марк Антоний, страница 299 – Дария Беляева

Когда мы переправлялись в лодке к островку, я спросил его:

— Так что, кем ты хочешь быть? Крассом, Цезарем или Помпеем?

— Любой здравомыслящий человек хочет быть Цезарем, — сказал Лепид.

— А то, — сказал я. — Но, как я понимаю, щенуля уже застолбил эту роль. Что касается меня, чур я Красс. Хочу много-много-много денег.

— Довольно оскорбительно намекать мне на то, что я — Помпей.

— А что Помпей? Помпей Великий.

Я засмеялся.

— Прекрати, — сказал Лепид.

— Это ты прекрати, Помпей. Называй меня Крассом!

— Ты мальчишка, Антоний, куда больший, чем Октавиан, — сказал Лепид мрачно. — Это плохо для государства.

— Но хорошо для меня, — сказал я. — Не теряю юношеского задора. Ты вообще знаешь, что это такое? Что за юношеский задор, а?

— Отстань, Антоний.

— Отстань, Антоний, — передразнил его я. — И это ты будешь рассказывать своим детям, Лепид? Как я ехал заключать эпохальный договор! И ты вдруг такой: отстань, Антоний. Вот это история, вот это я понимаю.

— История — это великие поступки, а не дурацкие шутки.

— Рад, что взял тебя с собой. Теперь я могу приготовиться к серьезной морде щенули. Он такой зануда, даже больший зануда, чем ты.

— Антоний, прекрати.

Наконец, это прекрасное путешествие подошло к концу. Октавиан вышел к нам навстречу. Он поприветствовал меня тепло. Военная форма удивительно не шла ему — в ней он казался еще меньше, словно ребенок, подражающий отцу. Впрочем, кем еще он был?

— Доброго дня, Антоний, доброго дня, Лепид. Я рад, что вы добрались благополучно.

— Тем же отвечаем и тебе, Цезарь, — сказал Лепид. Я скривился. Цезарь, конечно. Кто же еще? И Лепид послушно повторял эту чушь.

Однако же, разве не выгодно было мне прикусить язык? Ия с этим справился, не без труда, но справился. Я только не называл его по имени, вот и все.

Октавиан, да, его военная форма, плащ, в котором он выглядел еще меньше, и эти детские часики на детском запястье. Какая глупость, подумал я.

С другой стороны, от мальчишеского задора Октавиану остались лишь часики, так что впору его пожалеть, простить, понять.

Сначала разговор у нас не клеился. Выпили вина. Мне не наливали неразбавленного, как я любил, и этот ход мне не понравился.

Думаю, Октавиан разводил вино как-то особенно мягко — один к восьми, может. Во всяком случае, сколько бы я ни пил, я не захмелел.

Октавиан говорил:

— Разве можем мы, верные последователи Цезаря, позволить заговорщикам прийти со своими легионами в Рим и дать им обесчестить все начинания моего отца?

— Нашего отца, — сказал я. — Он же вроде Отец Отечества, нет?

— Нашего отца, — с готовностью поправился Октавиан. — Ты прав, Антоний, именно так. Наша главная задача — презреть личную неприязнь, если таковая имеется.

Тут он, конечно, посмотрел на меня.

— И, презрев эту неприязнь, мы должны объединиться для того, чтобы разбить врага. Нас сплотит общая победа, а я не сомневаюсь в том, что дело закончится победой, во всяком случае, если мне удастся заручиться такими друзьями, как вы.

— Ну кончай уже, — сказал я. На лице Октавиана отразилось некоторое напряжение. Я добавил:

— Ладно, я с тобой согласен. Как бы мы друг к другу ни относились, главнейшая наша проблема это Кассий с Брутом. Остальное вполне решаемо, была бы толика дипломатических усилий с той и с другой стороны.

— И с третьей, — сказал Лепид.