Книга Марк Антоний, страница 226 – Дария Беляева

— Я так проклят, так проклят, — бормотал я. — Почему я проклят, моя милая Киферида, и все умирают вокруг меня?

— Все мы прокляты, — сказала Киферида. — Я потеряла не меньше людей, чем ты. Но всякий одинок в своей скорби.

Она поцеловала меня в лоб.

— Бедный мой Антоний, — сказала она.

— Но мое сердце разрывается.

— Всякое сердце разрывается, кроме мертвого.

И я зарыдал пуще прежнего — мертвое сердце в мертвом теле, в теле, которое гниет в африканской пустыне.

— Почему так? Почему так? — спрашивал я. — Не могу думать о том, что у него не будет могилы, не будет места, которое он мог бы…

И я чуть не сказал "назвать домом". Но Куриону больше не придется ничего называть.

Я сказал:

— И все мои победы, я бы отдал их, чтобы мои друзья были живы, и чтобы Фадия была жива, и чтобы мой отчим — тоже.

— Не отдал бы, — сказала Киферида. — Такова история твоей жизни. Ты не можешь быть тем, кто ты есть в данный момент, без своих побед и поражений. И ты не можешь быть тем, кто ты есть, без своих смертей. Тебя бы не было, вот и все, и какой-то другой Антоний хотел бы чего-то другого.

А я, Неос Дионис, жажду утвердить вечную жизнь, в которой не будет этой боли, когда голова разлучается с телом.

Я сказал:

— Я должен успокоиться, да?

Киферида сказала, что я никому ничего не должен, и я почувствовал себя очень одиноко.

В мире, где никто никому ничего не должен, даже успокоиться, я остался вторым после Цезаря, но больше не чувствовал радости.

Оказалось, что все равно, на вершине ты или в самом низу, все это одинаково больно. Когда мы потеряли отчима, наша опозоренная семья пребывала на дне, и вот я так далеко от того дня и так высоко, но ощущения все те же, даже хуже. Чем старше становишься, тем горше смерть. Ребенок гадает: любил, не любил, страшно, не страшно. Взрослый точно знает, что любил, и что страшно.

Ночью я лежал без сна. Рядом сопела Киферида. Она спала, подложив руки под голову, и улыбалась во сне. Должно быть, она пребывала в хорошем месте.

Я смотрел на нее и любовался. Не красотой, нет, каким-то внутренним светом и спокойствием, которого никогда не было у меня.

Я был беспокоен и метался по жизни, а Киферида шла вперед по своей, только ей известной, дороге и не сбивалась с нее никогда. В тот момент я так ей позавидовал: спокойствию ее души, силе ее сердца.

И я подумал, что мы не должны быть вместе, потому что я гнию внутри и горю снаружи, а она просто живет, и ей надо просто жить.

Я поцеловал ее в лоб, встал и призвал рабов одеть меня.

Я еще не знал, куда я пойду, но знал, что с Киферидой больше не буду. Этот великолепный Марк Антоний только жег ей руки и ни для чего не был нужен. Киферида не тщеславна, не бедна и никогда не хотела власти ни над одним человеком.

Я вышел без ликторов. Дождь закончился, и все было пустым и почти зловещим. Лунный свет разлился на влажных улицах, редко где горел хоть крошечный огонечек. Город, напуганный войной, был тихим.

Я побрел вперед, думая о том, что я до странного не хочу напиться. В небе не было ни единой звезды, хотя луна казалась очень яркой. А какое оно, думал я, небо над Африкой?

Воздух там, как говорят, очень горячий и влажный, и сам по себе ядовит, от него все время случается лихорадка, которая может в три дня сгубить человека слабого.

В Африке водилось много львов, еще там были пантеры, и жирафы, и слоны с их огромными бивнями. В детстве ядумал, что все эти звери ходят там просто так, как ходят по нашим городам собаки и кошки.