Книга Марк Антоний, страница 225 – Дария Беляева

Нет-нет, голоса Куриона уже не существовало, когда его голова оказалась на золотой тарелке африканского царька.

Лепид сказал, что у Куриона была шанс сбежать, но он устыдился проигранной битвы и не хотел быть трусом.

А я думал: нет, ты не был лучшим воином, и этого стоило ожидать.

Но Курион не был и трусом. И умер он, как человек смелый, как человек, которого не испугаешь. Он ушел правильно, не отступая, не соглашаясь на полумеры.

Мог ли я на его месте поступить так же? Я, привыкший ко всеобщей любви и боящийся поражений, как огня? Да, мог бы. И это моя голова лежала бы на тарелке, а тело осталось быть гнить на жаре.

А Курион недоумевал бы, как так вышло, и почему я не сказал:

— Мужик, положи мою башку на место. Кстати, я есть хочу, дай-ка мне чего-нибудь африканского!

Голова отдельная от тела всегда удивительна. Сколько я видел таких — нельзя пересчитать. Всегда странно от того, как разбивается что-то цельное, и исчезает тело, как некоторая совокупность частей.

Когда человека обезглавили, стоит грустить по телу или по голове?

Я думаю, что по голове. На голове глаза и рот, главное, что участвует в общении. Так что, тело может остаться гнить на жаре, оно вполне анонимно. Лишь голова ценна.

Я только надеялся, что этот дикий нумидийский царек не содрал с головы моего друга Куриона мясо и не съел его. Хотя Курион, конечно, будь он жив потешался бы над такой дикостью.

Но все-таки мне не верилось, скорее, даже не в его смерть (смерть на войне, ее принимаешь в себя и не отпускаешь уже никогда). Не верилось в отдельность его головы и тела, и в то, что он никогда не будет сожжен. Это ведь грустно, что он никогда не будет сожжен.

Душа его не найдет покоя, и будет скитаться по тем жарким краям, по тем мерзким местам.

Наконец, вымокнув до нитки и дрожа, я пошел к Кифериде, чему была крайне рада моя охрана.

Там, может быть, вдохновленный ее театральными подвигами, я пал к ней в ноги и разрыдался.

— Курион! — сказал я. — Друг мой Курион!

Киферида раздела меня и отогрела. Она все привыкла делать сама, ведь когда-то была рабыней. Омывая меня горячей водой, она говорила:

— Такова судьба воина. Это достойная смерть.

А я плакал, как ребенок. Потому что я знал, что да, это крайне достойная смерть. Лучше не бывает. Но она забрала у меня лучшего на свете друга.

— Ты думаешь? — спросил я.

— Я знаю, — ответила Киферида. — Это будет геройство, которое однажды воспоют.

Но я знал, что никто не будет воспевать поражение, если только от него не зависела судьба целого мира. Поражение забудут, голова Куриона пополнит коллекцию нумидийского царя и истлеет там, а я стану жить дальше.

— Киферида, — спросил я. — Почему так?

Она ответила, что так случается, и лишь боги знают, зачем.

— Все задумано ими, — сказала Киферида. — Смертный не может понять их, и поэтому скорбит. Но кто уходит, уходит вовремя.

Она верила, что нет ранней, неправильной смерти. Наверное, это в чем-то ей помогало.

И тогда я, весь в слезах, завывающий, как зверь, вдруг сделал ей больно. Я сказал:

— А почему же ты тогда так переживала за Дурачка Тита? Кто уходит, уходит вовремя.

Киферида открыла было рот, но заговорила не сразу.

— Потому что я слаба и смертна, — сказала она, наконец. — Тебе больно, Антоний, но это пройдет.

Я обхватил голову руками, а Киферида полила мою спину горячей водой.