Книга Марк Антоний, страница 223 – Дария Беляева

Когда я умру, я хочу присоединиться к вам и быть рядом уже навсегда. В мире много добра, в жизни много добра, любви, но ее не бывает без жестокости и крови. Точно так же и в смерти много зла и ненависти, но ее не может быть без любви.

Сегодня душно, но очень красиво. Моя детка по очереди назвала все созвездия (ее это убаюкивает), и я надеюсь, ты слушал. Это очень интересно.

Я опять говорю о смерти, будто нет других тем, но это ведь неправда. Есть другая тема — моя жизнь, и в ней, о, ты знаешь это, есть и было все. Я пишу потому, что вспомнил о Курионе. Терять друзей нелегко, и даже спустя годы носишь это в сердце, как камень. Кажется, к гибели родственников готовишься всю жизнь, боишься этого, отчаянно желаешь отдалить мгновение расставания, но их смерть уже заключена в тебе. Когда умирает друг, ты не веришь, потому что история о его смерти не записана в твоей семье, в твоем детском уме, такая смерть приходит из ниоткуда.

Но, как говорил мне когда-то Публий, все в жизни надо принимать так, как оно есть. Вроде как отряхиваться и идти дальше. Я делал это всю жизнь, потому что так меня учил Публий, а теперь, когда дальше идти некуда, и можно уже не отряхиваться, приходит понимание. Но приходит оно не с разрывающей сердце болью, как я ожидал, а с правильной печалью.

И я в очередной раз убеждаюсь, что Публий все знал.

Так вот, после моего блистательного присоединения к Цезарю, Фортуна хорошенько взялась за меня. Сражение шло за сражением, и я демонстрировал Цезарю не только похвальную смелость и ловкость, но и хитрость, способность выступить в нужный момент, взаимопонимание с солдатами, в общем, все, чем я был так славен.

Цезарь видел меня исключительно с хорошей стороны. И хотя до него, безусловно, доходили слухи о моем поведении в Риме, в бою я отличался такой радостью и страстью, без которых не бывает победы, и Цезарь только хвалил меня.

Я был настолько в ударе, что со своей кавалерией дважды пресекал бегство солдат Цезаря и заставлял их приложить немножко (много!) усилий и добыть нам победу.

— Давайте! — кричал я. — Я не боюсь смерти, и вы не бойтесь! Какая разница, лишитесь вы головы так или этак! Разворачивайтесь и сражайтесь!

И, пару минут спустя, я сам кидался в сражение, в кипучее, пахнущее кровью варево войны.

Я не боялся ничего, даже если бы на стороне Помпея сам Плутон командовал подземным войском, я с криком ринулся бы на него. Все, что в мирной жизни приносило мне боль, все, что было неудобным, как слишком тесная обувь — ногам, на войне вдруг становилось моим достоинством, и я терял себя грамотно, а потом всегда находил.

Мне не за что винить Фортуну, ее нежные руки обнимали меня всякий раз, когда я брался за меч.

Однако, есть у меня одна печаль из тех времен. В битве при Фарсале, решающей битве, главной битве всей войны, я командовал левым крылом, и мое влияние на итоговый результат было незначительно.

Я мог бы прославить свое имя еще сильнее, и долго корил судьбу за то, что не успел хорошенько надавать всем люлей на вверенной мне территории. О, жестокая судьба, думал я, почему я не стяжал больше славы в этой великолепной битве.

Узнаешь меня? Мне всегда мало.

Цезарь, благодарный мне за мое удачное прибытие и верную, храбрую службу, сделал меня вторым человеком в государстве. А, поскольку он снова погнался за Помпеем, теперь уже разбитым и разгромленным, скрывшимся на Востоке, я и вовсе стал самым главным человеком в Риме.