Книга Марк Антоний, страница 220 – Дария Беляева

— Давай, мать твою, — сказал я ободряюще. — Ты уже большой мальчик, ты что это удумал? Давно прошли времена, когда ты в первый раз вылезал из такой вот штуки.

Что ты лепишь, Марк Антоний, подумал я. С другой стороны, главное было журчать ему хоть что-то. Я говорил мягко и ласково, и был, пожалуй, самым терпеливым человеком на свете.

Наконец, Тит посмотрел куда-то мимо меня, в глубокое, бурное море.

Я чуть не соскользнул вниз, сердце упало, но я удержался и посмотрел на свои грязные белые кроссовки.

— Тихо, — сказал я то ли Титу, то ли самому себе. — Тихо, друг.

— Только один шажок? — спросил Тит.

— Только один, — сказал я.

И он попытался залезть еще дальше в нишу.

— Нет, — сказал я, молясь Юноне, чтобы он не застрял. — Не туда. Обратно. Давай. Теперь два шажка.

Как только Дурачок Тит выступил из расщелины, я тут же схватил его и перетащил к себе, на более надежный, более широкий выступ. Тит не понял, что я желаю ему добра, и вообще вряд ли он осознавал степень опасности, в которой находился. Тит вцепился мне в волосы и принялся визжать.

— Вот паскуденыш, — сказал я. — Тихо, твою мать!

Я закачался, и мы оба едва не полетели вниз. Как-то я умудрился выхватить у него динозаврика и заорал:

— Все, прекрати орать! Я сделаю его мертвым, понял? Оторву ему голову!

Губы Тита задрожали, а я, схватив его, перекинул через плечо. Фиолетовый динозаврик остался моим заложником, я сжимал его в зубах. И главное мне было не уронить его в море, а то Тит мог бы угробить нас обоих.

Наконец, мы с ним спустились, я усадил его к себе на спину и поплыл к берегу. Пока динозаврик был у меня, Тит вел себя тихо.

Только один раз сказал:

— Он задыхается.

А я, мать твою, думаешь не задыхаюсь? Так я подумал, но сказал:

— У него хорошая дыхалка.

Когда мы оказались на берегу, я вернул игрушку Титу, а он кинулся на меня, наступил на ногу и стал колотить меня по рукам.

— Ну и не нужна мне твоя благодарность, — сказал я весело. — Мне нужна благодарность твоей мамаши.

Потом я глянул на Кифериду.

— Да и ее благодарность ненужна, — добавил я пристыженно. Киферида и Семпрония кинулись целовать Тита, а я наблюдал за этим с радостью и ощущением хорошо сделанной работы.

Семпрония рассыпалась в благодарностях и явно не знала, что делать: я был богат и обладал большой властью, и она ничем не могла мне отплатить.

Уже вечером Киферида сказала мне:

— Вот такого Антония народ полюбит. Не пьяницу, за которым носят золотые чаши с благовониями, и не проходимца, забравшегося в чужой дом. Антония можно полюбить за то, что он верный и смелый друг, который не бросит в беде.

Я сказал:

— Правда?

— Абсолютная.

Это был первый и последний совет, который Киферида мне дала. Кстати говоря, крайне полезный.

В последний вечер перед отъездом Тит, не разговаривавший со мной все это время, вдруг протянул мне динозаврика.

— Теперь он живет с тобой, — сказал Тит. Я так и не понял, дошло до Дурачка Тита, что я желал ему добра, или у него появилась новая прекрасная идея, куда поселить своего динозаврика — в неведомом городе Риме, где Тит вряд ли побывает.

В любом случае, Тит расстался с игрушкой без сожаления, а я привязался к ней почти так же сильно, как к своей львиной шкуре. Все таскал ее с собой, а когда кто-нибудь меня спрашивал, что это, собственно, за игрушка, я отвечал: