Книга Марк Антоний, страница 228 – Дария Беляева

Фульвия сказала:

— Он трахал меня, трогал меня и гладил по волосам. Пусть это все будет вместо него.

Я сказал:

— Пусть. Цезарь говорит, что люди, которые уходят, остаются в нас. Их отражения. Отпечатки.

— Будь проклят Цезарь, за которого он умер! — завизжала Фульвия, и я мягко зажал ей рот.

— Тише, тише, милая девочка, — сказал я. — Я тоже так по нему скучаю.

Она принялась тереть глаза. Снаружи ее ногти были черными, а изнутри — розовыми от крови.

— Ну как же так? — спросила Фульвия. — Как так, что даже нечего будет сжигать? А как же его тело? Душа душой, но как же тело?

Слово "тело" она выделила так сильно, что я сразу же понял и о жарких ночах, которые она провела с Курионом, и о том, как ей хочется просто взять его за руку. Что она, может быть, делала это не так часто, как ей бы хотелось.

Фульвия сказала:

— Я так устала, Антоний.

А потом она сказала:

— Он был такой умный и талантливый. Он мог бы стать кем угодно, даже кем-то вроде…

Тут она снова зарыдала.

— Нет, ну я так устала. Нет, Антоний, нет, я просто очень устала.

— Я знаю, бедная моя девочка, я все знаю, и что ты устала, и как тебе плохо.

Я прижал Фульвию к себе, и она снова закровоточила, но слезы ее ненадолго иссякли.

— Ненавижу, когда они умирают, — сказала Фульвия.

Так мы и сидели, обнявшись, и ее острые коленки упирались в меня, это было неудобно, но на удивление приятно.

Потом я сказал:

— Если и вправду люди остаются в наших сердцах, то ты все делаешь правильно. Только очень грубо.

Я подозвал раба, велел ему принести нож и аккуратно срезал несколько рыжих прядей Фульвии. Она смотрела на меня так беззащитно и трогательно, смешно, по-детски нахмурив брови.

Я опустил ее волосы в урну, а потом порезал свою руку и сжал кулак над горлышком. Кровь закапала внутрь. Фульвия смотрела на это и улыбалась.

— Кровь, — сказала она. — Это жизнь.

— Так говорят евреи, — ответил я. — В крови они содержат свои души.

— Он там, далеко.

— Но это уже не важно, — сказал я.

И еще некоторое время мы молчали. Потом я поднялся.

— Я приду завтра? — спросил я. Фульвия кивнула. Она была слишком слаба, и я помог ей подняться тоже. Мы постояли друг напротив друга.

Фульвия сказала:

— Да. Приди завтра. Я хочу, чтобы у него были похороны. Как полагается.

— Да, — сказал я. — Это будет правильно.

— А знаешь, что еще будет правильно? — спросила Фульвия. И я поцеловал ее, одним движением прижав к стене и коленом раздвинув ей ноги. Мы вгрызлись друг в друга, как дикие звери, и дали друг другу то, что могут дать только дикие звери, обменявшись синяками и царапинами. В этом не было ничего от любви, только отчаяние.

После наших нежных ночей, я никогда не представлял с ней любовь на полу, ожесточенную любовь рядом с пустой погребальной урной.

Не пустой. В ней уже смешались мы с Фульвией, горечью смерти, а теперь и пламенем жизни.

Потом мы долго сидели голые перед телевизором и смотрели видеозапись со свадьбы Фульвии и Куриона. Фульвия плакала, а я глядел на Куриона, такого счастливого, на то, как внимательно и с волнением смотрит он на гаруспика, слушает его предсказания.

Фульвия на собственной свадьбе была так поразительно спокойна, только скалилась иногда, по привычке, перенятой от Клодия. Показывала острые белые зубки и покровительственно смотрела на Куриона.