Книга Ни кола ни двора, страница 131 – Дария Беляева

Наконец, я собрала две большие сумки. Мне было немножко стыдно, что игрушки не новые, но я ведь постаралась сделать их красивыми. С другой стороны, лучше старые игрушки, чем никаких вообще?

Да я даже не особенно понимала, нужны ли они в детдоме, или спонсоров всегда находится достаточно?

Я надеялась, что нет, хотя это и очень циничные чаяния.

Наконец, я взглянула на куклу, которую подарил мне Толик. Я спала с ней и любила ее. И это был, в конце концов, Толиков подарок.

Но вдруг, необыкновенно отчетливо, я поняла, что могу с ней расстаться. И хочу отдать ее Любане.

В этом не было какого-то зашкаливающего самоотречения, я просто чувствовала, что это не сделает мне больно, и что Любаня обрадуется моей кукле больше, чем смогу когда-либо обрадоваться я. Потому что она ребенок, а я — нет.

Куклу я подвязала розовой ленточкой из-под какого-то набора косметики и тоже положила в сумку.

К тому моменту, как Толик пришел менябудить, я сидела на кровати уже готовая. Не спала ни минутки, и мне не надо было.

Тоня принесла нам завтрак, мы по-быстрому умололи яичницу с помидорами, залили в себя кофе (аппетит у меня, странное дело, был) и пошли во двор.

— А ты хорошо водишь? — спросила я.

— И ты туда же. Раньше хорошо водил. Весь день, бывает, за рулем проведешь. Это ж как называлось? Пробивка. Ездили мы себе с Эдиком Шереметьевым по разным точкам, заходишь, значит, в магаз, ну, или там в рестик, спрашиваешь: люди добрые, вы как, под охраной, кто вам тут безопасность обеспечивает? Они такие: или мнутся, как целки, или четко: коптевские, например. Ну, если мнутся — их в оборот, если ясно все — в тачку, а если не уверены, то звоним человеку от коптевских, и договариваемся о встрече, если надо. Так и день прошел. А ты че думала? Стрелять главное? Главное — водить. Эдька у нас за припугнуть, я — за поговорить, так и работали, деньги делали. Иногда люди к нам аж сами приходили, Витек просто руководитель хороший. Способности есть.

Толик прежде никогда так тепло о своем прошлом не отзывался. Я спросила:

— Вам нравилось?

— Да поди плохо, с друганом тусишь целый день, кофе пьешь периодически, где и поесть дадут, и все на халяву. После того, чем я раньше жил, это ж как умер и в рай попал.

Толик тепло и сонно улыбнулся, подкинул в руке ключи от папиной машины. Он погрузил в багажник мои сумки, а я залезла на переднее сиденье, на место смертника, куда мне строго настрого запрещали садиться.

Толик сказал:

— Ну че, поехали?

Он легко завел машину и выехал со двора, выглядел таким расслабленным и спокойным, будто все эти десять лет провел за рулем автомобиля, а не в тюрьме.

Мы двигались сквозь рассветную синюю дымку, было прохладно, и Толик включил печку. Я потянулась к нему, и он меня поцеловал.

— Ща, — сказал он. — По-быстрому разберемся и, может, в кино хочешь, а?

— Хочу! — сказала я.

Все вокруг было таким дрожащим и слегка нереальным, и этот синеватый туман, и жутковатые гребни леса, и нависающие впереди холмы.

Толик сказал:

— Есть принцип иудаизма. Один из тринадцати. Такое там говорится: Ему вообще нет никакого подобия. Но смотришь, бывает, утром на все это думаешь — гонево. Вот оно ему подобие, и какое еще.

Я кивнула.

На меня вдруг напала такаянежность, что я долго пыталась устроиться так, чтобы положить голову ему на плечо, но все время вело меня в сторону, или я соскальзывала, а Толик смеялся. Иногда он отрывал руку от руля и гладил меня по щеке.