Книга Терра, страница 268 – Дария Беляева

Раскрыв коробочку с красным крестом на спинке, я в нее бестолково поглядел.

Вот тупорылый.

Значит, взял пинцет, облил его антисептиком и в плоть свою полез, пулю доставать. Ох и разорался.

Кусочек металла, господи, а сколько боли. Пулю я спустил в унитаз, там, в канализации, ей суждено было потонуть от тяжести и никогда не быть найденной. Незавидная судьба.

Я себя сам обработал, сам перевязал, сам себе посильную помощь оказал и понял, что не знаю, а дальше-то чего?

Постельный режим, перевязочки, медсестрички дезабилье. А вот если ты один и в люди тебе совсем не хочется?

Углядел себя в зеркале – бледнее покойника. Кошмар, конечно.

В общем так, доковылять я еще смог с мокрой тряпкой до двери, почистил ее немножко, капельки крови подобрал с пола, стер с ящичка, с аптечки.

– Вот, – сказал я. – Теперь все прилично.

И подумал: было бы смешно, если бы я немедленно умер. Умереть не случилось, но в сон меня потянуло страшно. Рухнул я на свою вожделенную, ненаглядную постель и совсем не ощутил, мягкая она или твердая.

Это была поверхность, на которой, после всех трудов земных, можно было лежать. И я немедленно отключился, попал в беспокойный сон, где снилось мне, что я лежу в гробу, на мягкой подушечке, а надо мной Одетт плачет и слезы ее солят мне губы.

– Не плачь, – сказал я. – Все в порядке, это не потому, что я тебя любил. Я не потому умер. Я умер, потому что у меня нет доверия к здравоохранению. Потому что я хотел побыть в темноте.

А она не глядела на меня, а только плакала и говорила:

– Бедный мой папа.

Очень я обиделся и с тем проснулся.

А дальше началось мое выздоровление.

Первым пришел дядя Коля. Это было, когда я проснулся, слопал без аппетита полпачки медовых хлопьев и пошел себя перевязывать. Я стоял идиотом, в зубах зажав бинт, когда увидел за спиной дядю Колю. Он смотрел на меня грустно, из-за кровавых подтеков под глазами, из-за синяков он напомнил мне панду.

– Давай я тебе помогу, – сказал дядя Коля.

– А ты сможешь?

– Сейчас смогу. Ты только не шевелись и мне не мешай.

Дядя Коля почесал затылок, так нелепо и так по-детски, а когда убрал руку, ладонь у него оказалась вся в густой крови.

– Но ты мне особенно не доверяй. Я умер пьяным, поэтому я всегда немножко пьяненький.

– Это, наверное, скорее хорошо.

– Виталик меня сильно любил, поэтому теперь можно мне тут быть.

Ой, великая загадка всего. Откуда они приходят, частями ли, не выдумка ли это моя, не сам ли я себя стоял перевязывал?

Не сам. Дядя Коля все делал очень старательно, иногда вздыхал.

– Как же ты себя так, господи боже мой.

Моя фразочка любимая у него на языке, а ведь умер он, когда мне четыре года было.

– Что, плохо все?

– Ну, не плохо. Но шрамы будут. Их бы зашивать.

Он был такой печальный, прям ангел, и глаза от синяков еще больше сделались.

– Боишься?

– Ничего я не боюсь.

– Смелый ты какой, и вырос ужасно. Посидеть с тобой?

– Посиди.

Я снова забрался под одеяло, меня знобило, я хотел согреться, а дядя Коля встал в углу и сказал:

– Не там ты где-то.

– В смысле, не в больнице?

– Нет. Говорю, не там ты где-то, где тебе быть надо. Не так живешь.

– Ты имеешь в виду, что я копать не хочу? Пошел ты.

– Да хрен с ним, с копанием-то. Всего не поправишь.

Взгляд у дяди Коли был спокойный, умиротворенный, упокоенный. Он глядел на меня с прощением за все мои прегрешения, сразу и оптом.