Книга Терра, страница 265 – Дария Беляева

И я вырубил телефон.

Ехать в больницу – вот это была ужасная идея, я направлялся в надежное, темное и пустое место, какое было мне нужно больше всего на свете.

В свое гнездо.

А самый младший брат папкиного отца, Костик, вот, короче, женился на человеческой женщине, все ей, конечно, рассказал, у них вообще любовь была. Уехали они, значит, после войны строить Байкало-Амурскую магистраль, там и обжились в каком-то небольшом сибирском городишке, под это дело специально возведенном.

Он по-тихому копал, от болезней стало ему тоскливо, и с горя мужик начал пить.

Был он спокойного нрава, достойный, тихий пьяница, до побоев никогда не опускался, даже не ругался громко, редко прогуливал работу.

В один такой себе день, уж точно не очень прекрасный, жена нашла его мертвым – упился до смерти метиловым спиртом, который ему кто-то из знакомых подогнал.

Все случилось уж очень неожиданно, мужичок так быстро умереть не планировал, и осталась новоиспеченная вдовушка одна-одинешенька – дети разъехались по институтам, знаний набираться (и никто из них нашей породы не уродился, надо сказать), а с родственниками мужа давно никаких контактов не было.

Костик ей, конечно, все говорил про то, что его надо будет отправить родственникам в гробу, чтобы съели его. Такая, говорил, традиция, очень важная для души моей, без этого мне там счастья не будет, горя нахлебаюсь.

Ну, пропаганда атеизма свое дело сделала, и жена Костика сочла все это опиумом для народа (пусть и такого странного, как мы, крысы), погребла его как положено, памятник поставила с серпом и молотом, написала:

«Так рано ушедшему, так долго любимому».

Только рано ушедший никуда не ушел.

У нас так: не съедят тебя, маешься пару лет, ничейной душой своей, а потом пропадаешь без следа, словно и не было тебя, ухаешь в черную яму, как в страшный сон. Ни искорки от тебя, так считается.

Но все это чудесами всякими сопровождается.

Во-первых, земелька нас просто так не принимает, если там не косточки, то она не дура, уж как-нибудь гроб-то вытолкнет, во-вторых, душа ничейного покойника, она всем видна, пока пропадом не пропадет, вот Костик людям и мерещился.

В городе прозвали его опойцой, говорили, можно увидеть, как он ночью шастает, потом под окном своим встанет и стоит, смотрит.

Иногда Костик звал:

– Томочка! Томочка, зачем мне памятник с серпом и молотом, Томочка, мне бы только гробик до Нижневартовска доставить. Доставь, а?

Он был человек незлобивый и после смерти таковым остался. Сядет на скамейку и сидит синий.

Томочка чуть с ума не сошла, конечно, поседела вся, ночами не спала. Охуев изрядно, решила Томочка как-нибудь мужу подсобить и, под предлогом перезахоронения на малой родине, сообразила отправить гроб по адресу.

Значит, пришла на кладбище с могильщиками, с бумагой официальной, а гроб уже лежит, дожидается.

Ну, и поехал гробик в Нижневартовск. Привезли, доставили в квартиру одного оставшегося из братьев – старшего. Звали его, ну вы догадаетесь, Шустов Иван, и у него сыновей двое – Виталик и Колечка, обоим любопытно, чего там гроб приехал.

Гроб поставили, а под столом червячки белые шуруют, по всей квартире потом их еще месяца два находили.

– Вот, – сказал дед отцу моему и дяде. – Это ваш дядя, Костик. Очень хороший человек. На тебя, Колька, похож.