Книга Терра, страница 215 – Дария Беляева

Почему-то мне представился Мэрвин, показывающий мне большой палец аккурат после заключительного слова. Но Мэрвин стоял с постной рожей, я даже чуточку расстроился.

Яму я копал вместе с могильщиками, быстрее них и лучше, надо сказать. Зарывал гроб и вовсе один, всех отогнал. А люди под страшным дождем окружили меня и глядели, как я орудую лопатой. Это был кадр из какого-то артхаусного фильма ужасов, честное слово.

– До свиданья, – шептал я. – До свиданья. До свиданья. До свиданья.

Я не верил в «прощай», просто не хотел верить. Спиной я чувствовал его взгляд. Его присутствие. Это успокаивало. Все кладбище было в черной плесени, а в земле сверкали небольшие каверны. Я не стал закрывать их, хотя мог сделать это незаметно.

Теперь я увидел, как умирают от тьмы.

Когда я прибивал лопатой холм мертвой земли, ничуть не устав от работы, наоборот чуточку успокоившись, за спиной я услышал:

– Мистер Шустов. Борис.

Сука Марисоль, подумал я, все ему передала, чтоб ей пусто было.

Я обернулся, сразу отбросил лопату, просто чтобы не врезать Уолтеру. Он изрядно постарел с нашей последней встречи. Ой, время-то идет, время всем враг. Мой отец-то и вовсе умер.

Дождь закончился, и теперь все приобрело глубокие, печальные цвета пасмурного дня.

Интересно, подумал я, а есть у Уолтера щенки, которые будут тоскливо выть, когда его не станет?

Что тебе крыски, Уолтер, что тебе крысиные отцы и дети?

На нем был добротный черный костюм, унылое выражение лица соответствовало случаю, но то ли я к нему был предвзят, то ли нечто безразличное, механическое в повадках с головой его выдавало.

Его спокойное, печальное лицо я, сука, не забуду никогда. Лицо стареющего приличного человека.

– Мне жаль, – добавил он, когда я не отреагировал.

Я сделал шаг к нему, задумчиво кивнул.

– И мне жаль, – сказал я, а потом двинул ему по яйцам, он рыбой захватал ртом воздух, всхрапнул, а дальше я не знаю.

Не доставил себе такого удовольствия поглядеть, пошел, а куда и сам не думал. С кладбища вон, и мне хотелось прийти в какое-то другое место, в другое время.

За спиной у меня остался отец и его простой русский крест среди американских надгробий.

Рядом с массивной белой с золотом табличкой «Роуз Хиллс», обсаженной алыми (и покрасневшими еще сильнее после дождя), белыми и фиолетовыми цветами, я вдруг увидел дядю Колю. Он стоял, глядя на печальный, пасмурный свет – после дождя небо не разгладилось, не примирилось.

Я не ел дядю Колю, я ел торт «Прага». Но мой отец дядю Колю съел и, может быть, убил. Уж точно он его любил. Знаете, так оно иногда бывает у крысок.

Я поглядел на дядю Колю, и он помахал мне рукой, обезоруживающе жалко улыбнулся.

Я бы с ним поговорил, но не мог остановиться. Все шел и все думал о папке моем, о красивой цифре, от которой мне не было покоя.

1961–2011.

Значит, один из папкиных дядек, звали его Миша, пил и читал немерено, так, что самому было не в радость. Когда его спрашивали, как же так получилось-то, Мишка, что ты делаешь то, что тебе не в радость, да еще и всем другим этим досаждаешь (любил он выпендриться какой-нибудь заученной фразочкой или прийти пьяным под дверь к кому-нибудь из родственников и канючить), тогда он отвечал:

– Я чувствую глубокую вину за человеческую природу. Она повергает меня в тихий ужас.