Книга Терра, страница 218 – Дария Беляева

Я забыл об этом и стал легким-легким, перед глазами все плыло, на тысячи солнц распались огоньки искусственных свечей на люстре.

Люди ставили свечки – за здравие и за упокой. Подумал, может за упокой поставить? И вспомнилось все немедленно. Слезы у меня сами полились.

Я рухнул на колени перед деисусной композицией (как-то мне Эдит объясняла: это когда Дева Мария и Иоанн Креститель просят за всех нас помилования у Христа). Для деисуса, кстати, это было очень необычное произведение – Иисус не был изображен в виде великого судии, царя всего мира, как у Эдит в книжках. Он был распят.

И от этого мне стало еще пронзительнее, еще тяжелее, от какой-то его беззащитности, что ли, от того, каким она делала меня самого. Внизу горело множество свечей, и я все боялся затушить их слезами, как маленький мальчик.

Я смотрел на печальный, пронзительный лик Христа и думал о том, что я наделал, мне было больно и плохо, я плакал, как ребенок, осознавший впервые, что кому-то бывает больно от его дел.

Люди ходили мимо меня, не трогали, и я был им благодарен.

Когда девчонка стоит на коленях в церкви и плачет, всем понятно – аборт сделала. А когда мужик? Ну, может, с войны.

А я с войны как бы, причем на нее я пошел добровольцем, а война эта несправедливая, ой несправедливая. Боль одна от нее, во все четыре стороны, всем больно.

Слезы лились сами, кровью из раны, воздухом из легких.

Я плакал до больного сердца, я хотел не прощения и не искупления даже, а невозможного – повернуть время вспять. Чтобы, знаете, не влезать в это дело, никогда не видеть того мужика, которого мне пришлось убить.

Я не думал о том, чтобы изменить свою жизнь, пойти отшельником в пустыню Невады. Не было таких мыслей, честное слово. Было страшное сожаление об одной-единственной точке на моем континууме. Но и это уже много.

Два года назад (мне было тогда двадцать три, я уже крепко сидел на кокаине и много знал о том, как его доставать и как от него избавляться) Бадди арестовали вместе со многими его ребятами. Нам с Мэрвином повезло не оказаться в плохом времени и плохом месте, мы отсиделись и стали думать.

У нас имелись знания, имелись какие-то контакты, имелся стартовый капитал, нам нужны были хорошие, надежные ребята и немного везения.

Сложнее всего было уговорить Марину. Алесь и Андрейка, в общем-то, почти сразу врубились в то, что бабла может быть много, а работа будет интересная. Но нам нужен был Маринин холодный ум, ее способность к планированию.

Полгода я ее уговаривал, демонстрировал ей денежки, просил, умолял, а она ни в какую. Наконец, мы сделали ей документы, и она первые смогла почувствовать себя свободно в стране, где жила столько лет.

– Я теперь легальная, – сказала она, рассматривая свою фотографию на ID-карте с красивой надписью «Калифорния».

– Ее не заберут? – настороженно спросила Марина, водя пальцем по схематическим, каким-то авангардным елочкам, по долгожданному пластику, по своему билету в нормальное будущее.

– Она прозрачная как стеклышко, – добавила Марина.

Заглянул я ей в глаза да сказал:

– Помоги нам, пожалуйста. Нужно нам порядку, бухгалтерия там. А мы только тебе доверяем.

Марина нахмурилась и сказала, что подумает. Через два дня дала ответ, он был «да». Так все мы оказались на обочине общества. Не было больше никого, кто сказал бы мне остановиться.