Книга Терра, страница 220 – Дария Беляева

Боль на меня напала, но это была честная боль. Я убрался из церкви, поглядел на золотой куполок с крестом, искрившийся на солнце, утер свои слезы. Позади купола было синее небо, по которому ветер гнал облака. Я стоял и думал: никогда не забуду кровь у него на рубашке, не забуду, как пуля человека убивает, как был живой, стал мертвый, а ты виноват.

Думал, что никогда не смогу солнышку порадоваться, чистеньким небесам, красоте хорошенькой церковки.

Я был беспредельно далеко от всего, в каком-то сером пространстве, похожем на то, в котором умирал мой отец.

Мне стало страшно от жизни, страшно от смерти. Я был близок к тайне, подобравшись к которой люди поворачивают назад, из самого ада выбираются. Дело не в том, что я собирался креститься и от всего отречься. Я почувствовал саму идею милосердия и любви, она была разлита в воздухе.

И, господи, как легко это потерять.

Стоя перед церковью, я пообещал (кому – до сих пор не знаю), что буду лучше, хотя бы чуть-чуть, ну, насколько смогу. Шел обратно и уже не плакал, солнце мне слезы высушило, остался только неприятный жар в груди.

Все я проебал, правильно я оттуда ушел, потому что я был пустой, глупый, не готовый ничего менять.

В туалете кинотеатра долбанул коки, чтобы взбодриться, и сходил на мультик «Зверополис». Долго угорал, конечно, с человечных, прямоходящих зверей. Как про меня, только меня от обычного мужика не отличишь, ни шерсти, ни хвоста.

А после мульта уже я был успокоенный, веселый, привычный.

У кинотеатра меня ждал отец. Я потягивал пепси из картонного стаканчика.

– Чего?

– Хуево тебе? Хоть немного?

– Как сердце свое съел. Не знаю, поймешь ты, нет?

Отец следовал за мной. Из носа у него шла кровь, капала по тротуару. Никогда они с мамкой не встречались, я их вместе не видел. Нет счастья в смерти.

– Больно должно быть, тогда душа живая еще.

– Я ведь себя защищал, если так-то.

– Бабло ты свое защищал первоначально-то.

Он был как мой отец, и в то же время он говорил, может, то, что я сам себе сказал бы. Это очень сложный вопрос, наши ли это мертвецы, или мы сами себе мертвые все-таки. Я обернулся.

Отец утирал нос рукавом застиранной рубашки, лоб у него блестел от предсмертного пота.

– Может и бабло, ну так не я ж все начал.

Мимо меня проплыла необъятная тетка, одарила меня этаким обеспокоенным взглядом. Хорошо, что на русском говорил.

Отец сказал:

– Как живем, так и умираем. Ты об этом подумай. Вот я как жил, так и умер.

– Ну вот от пули, небось, оно поприятнее. Я, может, и не против.

Пошел я быстрее, но он мне вслед:

– Ты, мать твою, думаешь, что я тебе Призрак будущего Рождества? Живи ты как хочешь, только ничего здесь не поправишь, ничего назад не вернешь!

Я выбросил стаканчик и поискал в кармане сигареты. Душа у меня по ощущениям была чернее черного, нигде я не находил ответа.

Но я все-таки понимал, что плохо ищу. Это здорово, когда все понимаешь, тогда между тобой и миром никаких недомолвок нет, справедливость какая-то даже появляется.

День только начинался, и хотя я не спал всю ночь, приехал домой под утро, помылся и ушел бродить, усталости не чувствовалось, я существовал в особом режиме, казалось, могу пробежать тридцать километров, неделю бродить в лесу. Меня колотило от адреналина, поэтому я перехватил Одетт, она как раз была в городе, с ланча и повез к себе.