Книга Терра, страница 146 – Дария Беляева

А вот какой-то отцовский брат (ну, брат не брат, так, седьмая вода на киселе) был добрейшей души человек, мухи не обидит. Забрали его в Афган, и что там было, он никогда не рассказывал. Ну оно и ясно, что с ним там было.

Домой вернулся – поменявшийся весь в лице, ни слова от него не дождешься. Сидит цельный день дома, шторы задернул, темнота. Спросишь его – говорит:

– Свет видеть не могу, уберите свет.

Так было долго-долго, мать слезы лила, вроде сын живой приехал, а счастья нет у него.

В общем, так она его и схоронила живым, плакала целыми днями, так потормошит и этак, он ни в какую. В санаторий отправили его, к морю, здоровье, значит, подправить, а он там из номера ни разу не вышел.

Всем миром ему деньги собирали на мотоцикл, как мечтал, и то не улыбнулся, посмотрел на него, да домой, от света подальше.

– Ну, – мамка его говорила. – Хоть не вешается. И то за счастье.

Но этого-то все и ждали. Ждали, что придут, а он там головой в духовке или в петле.

А он в театральное училище пошел. На клоуна. Вот это жесть, конечно, вы приколитесь. И клоуном стал хорошим, сначала в дешманском каком-то цирке работал, а теперь, вроде как, в московском, том, который на Цветном бульваре.

Никто его, конечно, не понимал, он был грустный мужик, уголки рта опущены всегда, взгляд в пустоту, но на сцене расцветал, распускался, проживал, что не дожил, и его любили дети. Они к нему тянулись.

И еще, бывало, в жизни он от салютов под кровать забивался, но на сцене его ничто не могло испугать.

Мой отец, когда к нему приезжал, его и спросил:

– Антош, ты чего, с дубу, что ль, рухнул? Ты ж летчиком быть хотел.

– Не хочу я, – ответил Антоша, – быть летчиком никаким. Это пусть другие делают.

Выпили они с отцом, и Антоша вдруг тему продолжил, как бы ни с того ни с сего. Сидели они в темноте (в его комнате всегда было черным-черно), и отец видел, как поблескивают Антошины глаза.

– Ты знаешь, Виталь, на сцене все другое, чем в жизни. Я на сцене ничего не боюсь, ни в чем не винюсь, ни от чего не страдаю. На сцене я какой-то другой человек. Каким мог бы быть.

– Ну ладно, но клоун-то ты с какого хуя? Почему не актер?

Тут Антоша почесал гладко выбритую щеку и сказал:

– Если я каких людей еще люблю, в каких еще верю, каких хочу сделать счастливыми – это детишки. Маленькие люди, они хорошие.

И отец как-то проникся этой жизнеутверждающей моралью, они выпили за все хорошее в мире, за маленьких детей, и тут Антоша добавил:

– А как вырастут – такое увидят. Пиздец. Вырастут – узнают, за сколько человек от пули в живот умирает, и что с ним случается от гранаты. Вырастут – все узнают, а пока им радость нужна. Хочу детишкам радости. Чтобы им было за что держаться, чтобы вспоминали счастье и оставались людьми.

Хотел делать побольше светлых деньков, побольше сияющих глаз.

Такой это человек, столько в нем любви нерастраченной. Об Антоше отец всегда говорил с уважением, он не о многих так.

Вот какая история, ну и хуй с ней. К чему я ее вспомнил – кто там разберет теперь. Может, мне и самому хотелось дарить людям счастье, радость, а получалась какая-то херня все время.

Так мне стало стыдно из-за Эдит, прям плохо: от того, что я чуть не сделал, от того, как ей было, от того, в конце концов, что она мне отказала как мужчине.