Онлайн книга «Терра»
|
– Авада Кедавра! Свали! И я вдруг притянул ее к себе, но Одетт так завизжала, что пришлось ее выпустить. – Не трогай меня, фу, ты грязный, немытый и заразный! – Да успокойся ты, больная. Выхватил у нее бинты с антисептиком и пошел к двери, весь красный. А Одетт меня еще окликнула: – Борис! – Что? – Ты случайно не убил Эдит? – А зачем мне тогда бинты? Чтобы мумию из нее сделать, или как? Не убил я твою сестру. Отношения Эдит с младшей сестрой оставались для меня загадкой. Эдит отзывалась о ней холодно, без восторга, но неизменно проявляла заботу, а Одетт вела себя с сестрой хамски и навязчиво, но иногда вдруг начинала за нее волноваться. Когда я пришел в прошлый раз, Одетт отвела меня в сторонку и сказала: – Из-за тебя у Эдит проблемы с алкоголем. – Из-за несправедливого мира у Эдит проблемы с алкоголем. – Прекрати ее спаивать. Трогательно было, хоть и не подействовало. В общем, я забрал, что мне нужно было, и спустился к Эдит. Она водила окровавленным пальцем по столу. Рисовала машинку, значит. Схематичную такую, а в ней сидели человечки, которые скоро будут мертвы. – Не умеешь ты тосковать, – сказал я. – От того и сходишь с ума. У тебя немецкое напряжение. – Что? – Ну, с немцами это ассоциируется. Ты такая сдержанная, а потом раз – и вся кухня в крови. Она мне улыбнулась, слабо-слабо, как лампочка мигнула. Руку я ей обработал, перевязал, потом в пьяной мути ползал по полу, собирая в бумажные полотенца осколки и кровь, а Эдит курила, свесив забинтованную руку вниз. Потом и она меня перевязала. Мы пошли сидеть у бассейна, оставив Мэрвина дрыхнуть на полу. – Спасибо, – вдруг сказала она. – За руку? – За это тоже. Но я имею в виду мысль о немецком напряжении. Этого Фихте в «Речи к немецкой нации» не упомянул. Мы устроились на лежаках, неловко шевелили перевязанными руками, а между нами стояла бутылка водки. Вода в бассейне была голубая, словно светящаяся. Над Пасифик Палисейдс висели крупные звезды, окружившие серп луны. Со стороны океана дул ветерок, пахнущий йодом и песком. – Благодать. – Что? – Хорошо, значит, как будто Бог дал. – Не начинай. – Нет, это ты не начинай. – Нет в мире ничего, про что ты говоришь. Бог бы увидел, в какой мы клетке живем, как умираем. – Все немцы такие мрачные? – Только я и Хайдеггер. И я что, слышу это от человека, который за день непременно употребит слово «могилка» минимум девять раз? – Вот ты насколько мрачная. Я засмеялся, и Эдит тоже. Чем пьянее она была, тем легче у нее смех шел. – Вот у нас, у крыс, значит, считается, что пока ребенок материнского молока не попробовал, ну первые пару минут там, или дней, не знаю уж, как у детей это все бывает, то он как бы еще дух. От Матеньки еще. Ее маленькая копия. Чистый, каким его задумал Бог. А потом спустилась на него тьма земная, и стал как все мы. – Согласно этой логике счастливейшие крысы умирают во младенчестве. – Да, вообще-то похоже на правду. – А говоришь, что я мрачная. – Один-один. В прожекторе бился мотылек, дергалась его огромная тень, как в припадке. Было так тихо, даже из комнаты Одетт ни звука не шло. Я о ней больше не думал, но этот яд уже во мне был. Над нами пролетел, подмигивая алым, самолет, высоко-высоко, он был такой крошечный, будто его можно было сжать в кулаке. – Тебе хорошо? – спросил я. |