Книга Начало, страница 41 – Никанор Стариков

– Здравствуй. Как ты, Дима?

– Добрый… – и тут же задумался, а я не знаю день сегодня или ночь и в обще какой день. – Здравия желаю, товарищ Генерал-Лейтенант.

– Дим, давай без официоза. Пожалуйста. Не та ситуация. Здесь, возможно, мне нужно перед тобой навытяжку стоять. Пока ты был без сознания, очень многое произошло.

И он начал свой рассказ. Как потом оказалось. Меня вытащили из робота. Он очень испугался. Как оказалось, Га, во время выстрела раскрылся как щит перед моим лицом. Он принял на себя основной урон. Но выстрел частично всё-таки попал в меня. Га накрыл моё раненое лицо и часть головы с левой стороны, что позволило мне выжить. Так считают наши умники. Затем нас переместили на нашу секретную базу где-то в Подмосковье, которая принадлежит СВР и ФСО. Этот случай заставил, руководство странны, принять самые жёсткие меры безопасности. Меня теперь охраняют как Президента. Самые верные и лучшие сотрудники этих структур.

– Ты, конечно, не в изоляции и не арестован. Но перемещаться, пока ты можешь только по этой базе. Спасибо нашим предкам, здесь потолки очень высокие, мы очень глубоко под землёй.

– А как база называется?

– Зона 50.

– Что?

– А что?! У америкосов зона 51 есть, у нас зона 50, – он рассмеялся. – Никак она не называется. Какая же это секретная база, если она имеет название?

– А… Можно вопрос?

– Конечно. Что тебя интересует?

– Здесь, – я обвёл взглядом помещение. – Нет ни одного зеркала. Я хочу на себя посмотреть.

– А… Вот ты о чём, – Генерал заёрзал на стуле, поправил китель и продолжил. – Понимаешь, наши умники боятся, что ты не сможешь принять себя таким. Нужно время, адаптация, психологи, чтобы с тобой поговорили.

– Нет, –я замотал головой. – Дайте мне на себя посмотреть.

– Хорошо. Я знал, что ты это попросишь. Вот, – он достал из внутреннего кармана небольшое дамское зеркальце. Такое же было у моей мамы, когда она тихонько прихорашивалась, отвернувшись от отца, чтобы он этого не заметил. Мы с Папой все замечали, просто ей не хотели говорить. Я посмотрел на себя. Передо мной в зеркале отразилось существо из антиутопии или космооперы. Существо, которое было мной, но уже не совсем. Разделение было настолько чётким, будто кто-то провёл невидимую линию от середины лба вниз. Правая сторона была знакомой до боли. Та самая, что двадцать с лишним лет смотрела на меня с фотографий, с утра в ванной, с экрана терминала. Немного уставшая, с лёгкими морщинками у глаз, которые появились за последние месяцы адского графика. Обычная кожа, обычный цвет, обычный карий глаз, в котором читалась та же смесь усталости, решимости и того самого, неистребимого человеческого любопытства, о котором говорил Колесников. Это был Дмитрий Воронов. Простой человек. Левая сторона была другим существом. От середины лба, строго по переносице и вниз, лицо было покрыто тонким, идеально прилегающим слоем металла цвета воронёной стали. Он не был грубым наростом; он казался живым, органичным продолжением кожи, с едва уловимым, сложным рельефом. По всей его поверхности были вытравлены или вплетены в саму структуру иероглифы, узоры, напоминавшие то ли схемы процессоров, то ли письмена неизвестной цивилизации. Они были статичны, но в их глубине, в зависимости от угла, угадывалась возможность вспыхнуть светом. Сам металл был холодным и чужим, но я… не чувствовал его инородности. Он был частью меня, как кость или ноготь. Когда я мысленно скомандовал мышцам щёки напрячься, металлическая пластина послушно, с едва слышным шипением, изменила свою кривизну. Но самым поразительным был левый глаз. Радужка, которая раньше была карей, теперь светилась ровным, неестественно ярким, электрически-голубым светом, как перегретый транзистор или сердцевина плазменной горелки. Зрачок в центре этого сияния был не круглым, а представлял собой сложную геометрическую фигуру, постоянно, едва заметно, менявшую свою конфигурацию, подстраиваясь под свет. Я смотрел этим глазом и видел не просто своё отражение. Над моей головой в зеркале плавали полупрозрачныеданные: температура тела, частота пульса, уровень нейрокогеренции. Я видел тепловой след от тела Колесникова. Этот глаз был уже не органом зрения, а многофункциональным сенсорным кластером. Я медленно провёл пальцами по границе, где кожа встречалась с металлом. Ни шрама, ни рубца. Абсолютно гладкий переход, будто так и было задумано самой природой.