Книга Паранойя. Бонус, страница 50 – Полина Раевская

— С того, что тут все папино, котенок, — отрезает Долгов, нырнув под одеяло. Задрав подол моей сорочки, он начинает покрывать живот поцелуями, что-то там тихо приговаривая.

Я смеюсь от щекотки и в то же время едва сдерживаю слезы, тронутая этой трепетной нежностью.

Позже, нацеловавшись и намиловавшись всласть, мы укладываемся ложечкой и смотрим на звездное небо. И так хорошо на душе. Настолько, что падай сейчас звезда, мне нечего было бы загадать.

— А ты кого больше хочешь: мальчика или девочку? — бормочу сонно.

— Девочку, — не думая ни секунды, зевает Долгов.Возмутиться бы, но сил нет, так хочется спать.

— Почему? — не могу все же не спросить. Любопытство, оно такое.

— Хватит с меня этих оболтусов, еще одной своей копии я не выдержу.

— Да ладно, у них просто много энергии.

— Не знаю, чего там много, но это кошмар. Начинаю понимать, почему мой отец не расставался с ремнем.

— У твоего отца явные проблемы с психикой, а у тебя она, к счастью, устойчивая.

— Угу, как та Пизанская башня: вроде стоит, но ощущение, что еще чуть-чуть и наебнется, так что лучше девочку.

— Ну, девочки тоже, знаешь ли, бывают…

— Сплюнь!

Я смеюсь и стучу три раза по спинке кровати, но, как выяснится в будущем, фигня это все. Ибо маленькая, светловолосая бестия переплюнет в проказах даже своих братьев.

Утро встречает меня снегопадом и пустой половиной кровати. На часах почти полдень, но я все равно чувствую себя немного сонной.

Умывшись, прямо в халате иду на первый этаж, чтобы узнать, где все и уже на лестницы слышу бурную деятельность на кухне. Я замираю и с интересом прислушиваясь.

— Зачем мне это делать, если есть повар? — доносится Никиткин недовольный голосок.

— Затем, что повар сегодня есть, завтра — нет, а жрать хочется всегда, — безапелляционно отрезает Долгов. — Да и вообще любой человек, если он не разнеженный дегенерат и не инвалид, должен уметь готовить элементарные вещи. Так что давай, учись, пока я живой.

— Скукота.

— Не ной. Меньше нытья, больше дела, иначе мы так ни хрена маме не приготовим. — Это абьюз, я буду жаловаться! — важно объявляет наш сын, вызывая у меня смех.

— Хуюз! — парирует Долгов, ничуть не впечатленный. Близнецы взрываются хохотом, а Сена возмущенно кричит:

— Папа!

— Ну, прости, дочунь, не сдержался. А ты давай, лук чисти, чтоб не зря ныл.

Никитка показательно хнычет, но Долгов непреклонен.

— Давай-давай, стонота.

Я могла бы спуститься и спасти сына от незавидной участи, но не хочется нарушать эту абьюзивно-хуюзевную идиллию.

— А ты чего хихикаешь, мешай поактивнее, — не остаётся без отцовского внимания и Кирюха. — Как ты вообще ложку держишь? Нормально возьми. Вот, другое дело! У мужика всегда должна быть крепкая хватка, а то будешь, как Гевик — огурец малосольный: не в закусь, не в салат.

— В смысле?

— В коромысле.

— Опять ты на своем древнем!

— Если я заговорю на древнем, у тебя жопа будет гореть. Мешай нормально.

— Говорил же, абьюз, — вставляет свои пять копеек Никитка, после чего в него явно что-то прилетает, и раздаётся коллективный смех.

Убедившись, что общий язык найден, пусть и шутливо-саркастичный, но такой уж у нас папа, возвращаюсь в спальню, дабы не портить ребятам сюрприз. Уж, кто-кто, а я знаю, как это бесит.

Завтрак-обед оказывается более, чем съедобным, если не считать яичницу, подгорелые края которой походят на траурные кружева. Кто-то явно всю готовку скорбел по неродившимся цыплятам, но что радует: дети друг друга не выдают, выступают единым фронтом и выглядят крайне довольные новым опытом, несмотря на неохотныйстрат. Впрочем, я и не сомневалась, что Долгов сумеет их заинтересовать и увлечь. Как ладить с детьми его не надо учить.