Книга Гасконец. Том 3. Москва, страница 110 – Петр Алмазный, Михаил Кулешов

Я прекрасно понимал, что на этом этапе разумные доводы не подействуют. Поэтому пообещал стипендию: все ученики, справляющиеся с материалом, получали в конце недели какую-то копейку. Не слишком обременительно для меня, но очень хорошо для крестьян. Конечно же, и после этого едва ли одна шестая семей согласилась отдать своих детей. Но у меня в кармане была одна хитрость: ничего сложного в «школьной» программе не было. Я буквально учил детей писать и читать, причём, не слишком их подгоняя.

Есть один дидактический приём, который я узнал во время учёбы, и который всегда помогал мне в работе. Ну, в моей прошлой жизни. Позитивное подкрепление всегда имеет преимущество над негативным, если человек ещё… не сломан окончательно. В случае взрослых это выпивка или ещё более разрушительные привычки, от которых человеческий облик просто теряется. В случае детей это, конечно же, проблемы со здоровьем (ментальным, в том числе). Держа всё это в голове, я очень аккуратно и дозировано выдавал своим ученикам программу. Спасало и то, что сам я выучил русский совсем недавно. Моя старая память, знавшая грамматику 21-го века, вообще не включалась в работу.

К концу первой недели, все мои ученики уже ориентировались в алфавите и умели адекватно считать. Они получили от меня по какой-то минимальной сумме. А ещё пятеро — среди которых четверо были детьми прислуги, и одна крестьянская дочка — выучили алфавит полностью. Им я заплатил втрое больше. В понедельник, в выделенном мною зале уже не было места от учеников. Тогда я предложил выделившейся пятёрке ещё немного денег, в случае, если они подтянут и помогут только что пришедших.

Когда школа была достроена, мы наконец-то смогли распределять учеников. Не по возрасту — в случае детей крепостных, это попросту не имело смысла. За одной партой — да, мы сделали парты — сидели и шестилетки и двенадцатилетки. Читали паршиво и те, и другие, конечно же. Я учил их русскому и счёту, о каких-то более сложных науках и речи не шло.

Сразу же, после строительства школы, я распорядился заложить оружейную и ткацкую. К тому времени прибыли и выписанные мною специалисты, а я нанял в Москве новых учителей. Последним были даны чёткие распоряжения — не давить,не прессовать и не наказывать. Хулиганов мы просто не пускали больше в школу и это становилось им лучшим уроком. Деньги от стипендий больше не поступали к их семьям, и смутьяны возвращались к тяжёлой каждодневной крестьянской работе. Шло время.

Мы начали собирать новые и новые ружья. Гасконцы работали по контракту, каждый предусматривал пять лет, после чего, мастера могли или вернуться домой, или остаться ещё на год. Я решил, что им нужна была какая-то степень свободы, чтобы не одолела хандра на чужой земле. Первую партию ружей мы продали Алексею Михайловичу почти по себестоимости. В себестоимость входило и жалованье для мастеровых, так что в минусе был только я.

Следом заработала и мануфактура. Всё больше крестьян, привлечённые нормальной работой, бросали поля и приходили ко мне. Мы начали строить общежитие, такое, чтобы у каждой семьи был отдельный угол. Мужики начали перевозить жён и детей. Первые отправлялись работать с тканями, вторые в школы. Тогда и встал вопрос продовольствия. Каким бы добреньким и современным человеком я ни был, оставшиеся на земле семьи по-прежнему платили тягло.