Книга Казачонок 1860. Том 3, страница 56 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Я невольно задержал взгляд. Очелье и вправду было ладное.

— Сколько просишь? — спросил я.

Пантелей Максимович не стал юлить.

— Пятнадцать копеек. Дешевле не отдам — работа того стоит. За бисер плочено, за руки плочено, да и вещь не на каждый день.

Он помолчал и добавил мягче:

— Зато девчонка радоваться будет. Такое очелье — не просто украшение, а память. Дорогой подарок, можно и на именины такой дарить, пожалуй, даже уместнее.

Я кивнул.

— Беру. И очелье, и все, что выбрали.

Лавочник сразу оживился, ловко сложил немецкие иголки, моточки шелка и шерсти, а очелье завернул отдельно — в чистую бумагу,еще и холстинкой перехватил.

— Ну что, — потер руки лавочник. — С гостинцами разобрались. Еще чего-то надобно?

— А как же, — честно признался я. — Для деда табачку бы духмяного прикупить.

— Для Игната Ерофеевича табак какой подберем? Есть покрепче, есть понежнее.

— Давайте тот, что без горечи, — сказал я. — Чтоб ароматный, а не горлодер какой.

— Понимаю, — лавочник достал деревянную коробочку, приоткрыл, дал мне понюхать. — Вот этот. Турецкий с нашим вперемежку.

— В самый раз, — кивнул я. — Один кисет такой, возьму. И посчитай сколько с меня, Пантелей Максимович.

Он подвинул счеты к краю прилавка, еще раз щелкнул костяшками для верности — и поднял на меня глаза.

— Значит так, Григорий, — проговорил он деловито. — Считаем по порядку.

Леденцы — 16 штук по 3,5 — выходит 56 копеек.

Иголки немецкие — 7 копеек.

Шелк — три мотка по пять — 15.

Шерсть — три по три — 9.

Очелье бисерное — 15.

Кисет табаку — 20 копеек.

Он на миг задумался, еще раз глянул в счеты и подвел итог:

— Итого: 1 рубль 22 копейки.

Я без лишних слов достал кошелек, отсчитал деньги и выложил на прилавок. Монеты тихо звякнули о дерево. Лавочник пересчитал быстро не глядя особо.

— Все честь по чести, — кивнул он, сгребая деньги. — Спасибо, что без торгу. Не люблю я это дело, когда из-за копейки душу выматывают.

Петька тем временем уже успел все аккуратно уложить: леденцы — в плотную бумагу, перевязанные бечевкой, нитки — в отдельный сверток, очелье — бережно, сверху, табак — в холщовый мешочек. Все это завернул в холстину и бечевкой перетянул.

— Хорошие гостинцы взял, — сказал Пантелей Максимович по-доброму. — С такими гостинцами и в дом заходить не стыдно.

Я подхватил свертки, перекинул через руку.

— Благодарствую, Пантелей Максимович. С грядущими праздниками тебя.

— Спаси Христос, Григорий, — ответил он, перекрестившись. — Ежели что еще надобно, приходи.

Я кивнул, пробрался с Асланом к выходу сквозь гомон и запахи лавки и, выйдя на морозный воздух, на миг остановился. В руках — покупки, а на душе почему-то стало тихо и светло. Хороший нынче день выдался. Правильный.

— Аслан, ты нитки Аленке подаришь, а я иголки, пойдет?

— Как же это, Гриша?

— Ты давай, не выделывай мне тут. Будешь от себя дарить. Невеста-то твоя все-таки.

Тот сперва растерялся, потом кивнул. Щеки у него даже под смуглой кожей порозовели.

— Спасибо, Гриша, — благодарно выдохнул.

— И давай мы Машеньке от тебя башмачки у сапожника нашего Степаныча закажем. Как раз к Рождеству стачает. Мастер он хороший, хоть и выпивоха. Не умел бы работать, так выгнали бы из станицы уже давно взашей.

— Ой, Гриша, я только долги коплю, — вздохнул Аслан.

— Давай, не начинай опять. Ты совсем недавно в себя только пришел после летней охоты. Так что будет у тебя еще время себя проявить, и рассчитаться, как пожелаешь, а я не тороплю. Летом стройки много будет у нас, да и в садах работы непочатый край.