Книга Казачонок 1860. Том 3, страница 53 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

А я про себя вспомнил времена прошлой жизни, когда такие же горцы по городам да весям нашей необъятной любили щеголять в красных мокасинах, и улыбнулся.

— Ты список свой дописал? — спросил Аслан.

— Дописал, — ответил я, сложил бумагу и сунул за пазуху. — Пошли, пока лавку не закрыли. Времени еще хватает покуда, глядишь, управимся.

Мы вышли во двор. Морозец был небольшой — пяток градусов, не боле, но трубы почти во всех хатах дымились.

На улице попадались люди: кто дрова на санках тащил, кто с пустыми ведрами к колодцу шагал, кто — как и мы — из лавки шел со свертками, ну или в нее направлялся.

— Гляди, джигит, — толкнул я Аслана локтем, — без нас сейчас все пряники разберут — останемся мы с носом на Рождество.

Он не ответил, только хохотнул, разглядывая девчат.

Лавка, как водится перед большими праздниками, гудела, словно улей. Внутри тесно, жарко, окна запотели — многие станичники видать, сегодня все закупиться решили.

Мы с Асланом протиснулись к прилавку, но ждать все равно пришлось — пока до нас очередь дойдет. Кто за постным маслом пришел, кто за керосином, сахаром, специями, бабы у полок с ситцем толкутся, ребятишки тянутся к банкам с леденцами на витрине.

У прилавка старый сапожник из иногородних Иван Степанович, упершись руками в стойку, покосился на кулек с пряниками.

— Эй, Пантелей Максимович, почем нынче пряники? — хрипло спросил он, кивая на сверток.

— Да бери так, Степанович, тебе не жалко, — отозвался лавочник, вытирая руки о передник.

— Как так-то? — старикаж выпрямился. — Неужто даром?

Все находящиеся в лавке притихли, уши навострили.

— А вот как, — усмехнулся Пантелей Максимович. — Ты ж каждый день, почитай, заходишь ко мне, спрашиваешь: «Почем пряники?». Я тебе уж почти месяц отвечаю: гривенник за куль. А ты только крякнешь в ответ: «Ох, разоряют честной люд, по миру пускают добрых казаков!» — да после такого бурчания всякий раз полуштоф горилки берешь.

Кто-то сзади прыснул.

Лавочник продолжил, даже не моргнув:

— Так вот думаю: угощу-ка я тебя перед Рождеством, пожалуй. А то так все и пропьешь, Степанович, а пряников ни разу не отведаешь. Бери давай, пока передумать не успел.

Лавка взорвалась смехом. Приказчик — худой парнишка в засаленной жилетке — даже чуть мешок с крупой не выронил. Но вовремя сориентировался, подхватил горловину — не дал рассыпаться.

Степанович сперва надулся, видно, хотел обидеться. Потом махнул рукой, сам хмыкнул:

— Ладно, чертяка, больно остер ты на язык, — полез за деньгами. — Давай уж и пряники, и полуштоф, как водится. Мне ж на праздник запасаться надо, а до Рождества я ни капли, ты же меня знаешь!

— Знаю, знаю, Степанович! — по-доброму улыбнулся лавочник, подавая сапожнику запрошенное.

Иван Степанович отсчитал положенное, рассчитался честь по чести и, конечно, полуштоф и пряники прихватить не забыл.

Народ снова захохотал, кто-то поддел его — мол, теперь уж точно не выпьет все без закуски. Мастер он хороший, ну а с тем, что за воротник заложить любит, с этим уж никак, вероятно, не сладить.

— О, Григорий, доброго здравия, давно не был у нас! — обратилась ко мне Пелагея Ильинична Колотова, вдова Трофима, не так давно спасшего мне жизнь.

— И тебе по здоровью, Пелагея Ильинична! — кивнул я ей, — дел не в проворот, собирался на Рождество проповедать. Как детки растут?