Книга Казачонок 1860. Том 3, страница 45 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

На площади он развернул коня:

— Строй, равняйсь в линию! — прокатилось над нами.

Казаки выпрямились в седлах. Кто бурку, или папаху поправил, кто пояс подтянул, кто только плечами шевельнул да улыбнулся. Из дверей правления вышел атаман.

Черкеска на Гавриле Трофимовиче сидела как влитая, папаха сдвинута чуть на затылок, усы встопорщены. За спиной — писарь Гудка с папкой, поодаль у стены двое стариков раскуривали трубки, с интересом глядя на нас.

Гаврила Трофимыч неторопливо прошелся взглядом по строю, задержался на вьючных, потом перевел взгляд на Урестова и едва заметно кивнул. Егор Андреевич тронул коня, подъехал ближе к крыльцу. Соскочил на землю, стянул башлык на плечи и шагнул вперед.

Остановился в двух шагах, вытянулся, дернул рукой к папахе.

Голос прозвучал хрипло, но четко:

— Господин атаман, урядник станицы Волынской Урестов докладывает: по вашему распоряжению конный отряд в составе двенадцати казаков приказ выполнил. Груз доставлен полностью, в целости. Потерь в людях и конях не имеется, слава Богу.

Он опустил руку и замер. На площади стало совсем тихо.

Гаврила Трофимыч перекрестился, бросил быстрый взгляд вверх, шевельнул губами, а потом посмотрел на нас:

— Добре, Егор Андреич, — сказал он. — Принял.

Он повернулся к строю, оглядел нас еще раз.

— А вам, казаки, честь и хвала. Благодарю за службу.

Внутри у меня что-то приятно дернулось. После непогоды и аула эти слова дорогого стоили.

— Служу царю и отечеству! — гаркнули мы хором, будто и не провели несколько дней в седле на морозе.

Атаман кивнул, уголки губ дрогнули.

— Распустить строй, — коротко сказал он Урестову. — Вьючных к амбару, казаков по домам. Егор Андреич, останься, обскажешь, как дело было в походе.

Прежде чем направиться в правление, Гаврила Трофимович задержал на мне взгляд, нашел глазами рядом с Яковом и подмигнул. Я понял: и со мной поговорить хочет, да только при всех на этом внимание не стал заострять.

Он повернулся и зашагал к крыльцу, тяжело ступая сапогами по скрипучему снегу. Здесь тоже успело намести, пока нас не было. Писарь Гудка поспешил следом, прижимая к груди папку.

— Разойдись, братцы! — прокатился над площадью голос Егора Андреича.

Строй зашевелился. Казаки стали прощаться и разъезжаться по домам. Зевак набежало немало — не каждый день в Волынской такое случается.

Я провел ладонью по шее Звездочки:

— Все, подруга, — прошептал я. — До весны, даст Бог, минуют нас такие приключения. Мне самому мерзнуть, поверь, не с руки. Давай, двигай к дому.

* * *

Проснулся я от запаха. Сперва решил — опять кулеш на костре варится. Сон еще не отпустил: в голове путалось, то ли палатка, то ли бурка под боком, а ветер тогда где?

Открыл глаза — потолок наш, родной. Печка потрескивает дровами, Алена на кухне чем-то гремит, негромко тянет незнакомую песню, даже с закрытой дверью слыхать.

Я перевернулся на спину, потянулся так, что кости захрустели. Тело ныло приятной усталостью. Поход выдался и правда непростым. Повторять такие зимние горные променады в ближайшее время ну совсем не хотелось. Но сейчас, лежа на своей постели, казалось, что все это будто в другой жизни было.

Запахи тем временем становились только ярче.

— Алена, ты чего там гремишь с утра пораньше? — крикнул я в сторону печки, еще не поднимаясь.