Книга Казачонок 1860. Том 2, страница 96 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

— Давай, матушка, вон тот поднос, — показал я. — И еще горсточку вон тех, поменьше.

— Деньги-то есть, хлопчик?

— Не впервой беру, — усмехнулся я, вытаскивая кошель. — Не обижу.

Расплатился, попросил завернуть все в чистую тряпицу, спрятал под полушубок и пошел обратно, лавируя меж людей.

Когда я вошел в зал, Степан уже хлопотал по хозяйству.

— Ты чего это шастаешь туда-сюда, — проворчал он.

— Я по делу, — сказал я и бухнул сверток на стол.

— Что там еще? — недоверчиво спросил Михалыч, но тряпицу развязал.

Запах меда и орехов ударил сразу. Усы у него дрогнули.

— О-хо-хо…— только и выдохнул он. — Это, казачонок, уже излишество.

— Ничего, после такого дела и побаловать себя можно, — сказал я.

Он молча взял кусочек, попробовал, прижмурился от удовольствия.

— Вот за это, Григорий, — сказал он после второго куска, — я готов был бы и еще одного Лагутина спрятать. Приводи, — и расхохотался.

— Не зарекайся, — фыркнул я.

— Я ненадолго тут еще задержусь, — сказал я. — Часок-другой у тебя посижу, потом надо будет собираться в Волынскую.

— Рано же еще, — тут же отозвался Степан. — Отдохни как следует.

— Я и так отдохнул, — пожал я плечами. — Дед, небось, уже меня потерял. Дел в станице навалом.

Степан вздохнул.

— Ну да, Игнат Ерофеевич может, коли решит, так и выпорет, — сказал он.

— Точно, — усмехнулся я.

Он посмотрел на меня внимательно, чуть дольше, чем обычно.

— Ты, Гришка, береги себя, — сказал он тихо. — Я старый уже, многое повидал. Таких, как ты, судьба редко жалеет.

— Да мне ее жалость до одного места. Лишь бы удача не отступала, да в семье все ладилось.

— Это верно, — пробурчал он.

— Ладно, Степан Михалыч, — сказал я, допивая чай. — Пойду лошадей гляну, потом вещи собирать начну. Да и в путь, если погода не испортится.

— Заезжай, как снова в Пятигорск податься надумаешь, — сказал он, тоже поднимаясь.

— Заеду, — кивнул я. — Еще к шорнику вашему надо. Должен сделать мне удобную вещь, если не запьет, конечно.

Мы оба усмехнулись.

— Спаси Христос, Григорий, — сказал он уже почти шепотом.

— Во славу Божию, Степан Михалыч, — ответил я.

Вышел во двор и вдохнул холодного свежего воздуха. Где-то вдали виднелись горы, припорошенные свежим снегом. Дело было сделано. А мне самое время возвращаться домой — в Волынскую, к своим.

В этот раз дорога на Волынскую показалась мне более приветливой. Солнышко вышло, ветер терпимый, не ледяной. Для начала ноября — подарок.

Ласточка шла размеренным шагом, привычно покачивая вьюками. Я сидел на Звездочке: сегодня торопиться было некуда. После последних дней сам был не прочь просто ехать и дышать свежим воздухом.

Перед выездом меня еще раз дернул к себе оружейник Игнатий Петрович. Примчался прямо во двор к Михалычу, запыхавшийся, в своем потертом армяке, с глазами, как у кота, что сметану учуял.

— Григорий, — почти с порога начал он, — покажи-ка еще раз винтовку свою, забугорную.

— Американская она, Игнатий Петрович, — поправил я. — Но что ж не показать, могу.

Он бережно взял Кольт М1855, как дорогую хрупкую вазу. Проверил барабан, приложился, глянул вдоль ствола, щурясь.

— Эх, — только и сказал. — Вишь, работа какая. А сталь…

Потом перевел на меня взгляд:

— Продай, а?

— Такая корова нужна самому, — спокойно ответил я. — Я к ней привык уже. На коротких расстояниях шесть выстрелов — всяко лучше одного. Но и проблемы могут случиться, если без ума обращаться. Место ей в бою я нашел.