Книга Казачонок 1860. Том 2, страница 95 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

— Ждет, — кивнул я. — Алексей внутри спит.

— Хорошо, — коротко сказал он. — Тогда поехали.

Колеса телеги скрипнули, когда она тронулась с места.

— Авдей, — сказал Андрей Павлович возчику. — Ты сидишь на облучке, едешь как обычно. Если кто спросит — сено везешь знакомому в Пятигорск, просто припозднился. Я рядом пойду по дороге, будто не с тобой, иначе подозрительно.

— А я? — спросил я у офицера.

— А ты, Гриша, — в стороне, — ответил он. — Шагов пятьдесят позади. Будешь наш ангел-хранитель. Если что — заметишь раньше нас, знак подашь.

— Добре, — сказал я.

Мы открыли ворота. Телега, скрипнув еще раз, выехала со двора и медленно покатилась по улице. Я подождал, пока она отъедет на положенное расстояние, затянул пояс и двинулся следом, держась в тени заборов. Ночь только начиналась, и я очень надеялся, что обойдется без лишнего шума.

Проснулся сам — сегодня никто не будил, не тряс. Организм уже открытым текстом требовал отдыха от постоянного напряжения. Не железный же я человек, в конце концов. Первым делом глянул на свои часы. Стрелка показывала десять утра.

— Вот я и поспать, — буркнул, почесав затылок.

Ночь в памяти всплывала обрывками. Темная дорога, редкие огни вдалеке. Один раз патруль на тракте показался — мы вовремя в сторону ушли, телегу окольным путем провели. Я в канаве измазался, оступившись в темноте.

В Пятигорск вошли уже ближе к полуночи. Фельдшер Афанасьева оказался толковым. Он только цокнул языком, когда мы Лагутина подняли, и сразу принялся за дело, не задавая лишних вопросов.

— Жить будет, — сказал он после осмотра. — Хороший врач ему рану зашил.

Афанасьев, услышав это, глянул на меня, приподнявбровь. Я только пожал плечами. Андрей Павлович остался у него, договариваться, как дальше лечить Леху. Мне же велел возвращаться к Михалычу. Я вернулся уставший, шмякнулся на койку и провалился в сон.

Сейчас в комнате было непривычно тихо. С улицы едва доносился скрип колес да чей-то крикливый голос у колодца. Я потянулся, умылся холодной водой. Из зеркальца с трещиной на меня смотрел тот же казачонок, что и в первый день моего попадания, разве что покрепче чутка стал да следов побоев не осталось.

— Красавец, — хмыкнул я.

В зале пахло кашей и чаем. Степан Михалыч сидел у окна, ковырял ложкой в миске и выглядел слегка помятым.

— Здорово ночевали, — встретил он меня, прищурившись. — Думал, так и будешь до обеда храпеть, пока тебя из койки не вытащат.

— Спаси Господи. А что, уже были желающие? — спросил я, садясь напротив.

— Нет, — махнул он рукой. — Тихо. Ко мне пока никто не совался. Видать, ищут уже в другом месте.

— Ну и добре, — сказал я. — Лагутина довезли нормально, фельдшер за него взялся. Так что, Михалыч, считай, ты человека спас.

— Ну и слава Богу, — тихо сказал Степан.

Он потянулся к чайнику, плеснул себе в кружку, потом глянул на меня поверх края:

— Ты бы чего в брюхо закинул. Щи еще остались.

— Щи щами, — сказал я, — но у меня в мыслях было другое.

— Это какое же? — подозрительно спросил он.

— Сейчас увидишь.

* * *

Я смотался на базар, как только позавтракал. Ноги сами дорогу помнили — к ряду, где восточные сладости продают. Пахлава там была такая, что в прошлый приезд брал: медом пропитанная, с орехами, что хрустят на зубах. Cам ее любил, но главное — помнил, как у Михалыча глаза загорелись, когда я ее к чаю достал.