Книга Казачонок 1860. Том 2, страница 77 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Мы вышли в общий зал, оставив Алексея в покое. Степан сразу плеснул себе в кружку самогона на два пальца и залпом выпил.

— Теперь ты понимаешь, почему я к атаману не могу? — тихо спросил он. — Узнают, что я у себя этого прячу — скажут, что я замышляю чего против властей.

— Понимаю, — кивнул я. — Ты пойми, Михалыч. Он на секретную часть штаба работает. И раз за ним такую охоту устроили, значит, Афанасьев раскопал что-то серьезное. И те, у кого рыльце в пушку, никак не хотят, чтобы правда всплыла. Вот и результат, сам видишь, — я прошелся взглядом по дверям, темным окнам, печи. — С атаманом, как Афанасьев прибудет, переговорим, можешь быть покоен. Он у вас казак справный, с умом, все поймет. Но если сейчас рассказать, мы его как бы против официальной власти и закона поставим. Дожидаться Андрея Палыча надо. Дожидаться, Михалыч, понимаешь? Да и слово я ему дал, что помогу человеку его.

Мысленно представил, как сюда войдут жандармы, где встанут, что увидят первым делом.

— Ладно, — сказал я. — Будем менять правила игры.

— Это как?

— Во-первых, никто, кроме нас двоих, не должен знать, что Лагутин у тебя лежит. Ни бабы, ни случайные постояльцы. Поэтому сегодня никого больше не принимай.

— А если кто приедет. Хотя на ночь никого почитай и не бывает?

— Скажешь, что клопов травишь, — пожал я плечами. — Думается, не захочет народ в комнате с отравой ночевать, объедет десятой дорогой. Да и правда ночь уже, думается зря по этому вопросу переживаем.

Степан ухмыльнулся криво.

— А, во-вторых, — продолжил я, — надо придумать такое место, куда и сам черт не догадается заглянуть, если вдруг с обыском придут.

Я посмотрел на печь. Потом — на подполье: люк возле стены, прикрытый половиком.

— У тебя погреб сухой?

— Сухой, — кивнул Степан. — Там картошка да соленья.

— Отлично, — сказал я. — Значит, будем делать Лагутину «Ласточкино гнездо» там, — усмехнулся краем губ.

— Шутки шутками, — зевнул Степан, — но ночь уж на дворе. Ты бы отдохнул, Гриш.

— Отдохнем, когда во двор жандармы вломятся,— буркнул я. — Раз уж про погреб молвил, тянуть нельзя. Завтра может быть поздно.

Степан Михалыч скривился.

— Пошли, — махнул я. — Сначала погреб покажи.

В сенях пахнуло сыростью. Отодвинули половик, подняли скрипучий люк.

Из темной дыры дохнуло прохладой. Запах картошки, капусты, лука.

— Ну, не пещера Али-Бабы, — пробормотал я. — Но пойдет для сельской местности.

Степан опустился первым по приставной лестнице.

Я — за ним, подсвечивая керосиновой лампой.

Погреб оказался небольшим, но чистым. По стенам — дощатые полки, на них ряды горшков, кадушки, мешки.

— Вон там, справа, место есть, — показал Степан. — Можем пару мешков убрать, да доску настелить. Есть у меня подходящие в сарае, и пилить не надо будет.

— Мало, — покачал я головой. — Ему лежать придется не час и не два. Надо, чтоб и не мерз. Тюфяк лучше из соломы под него, да и одеял пару.

Мы еще минут десять переставляли мешки, освобождая угол. Сдвинули кадку с капустой, старый ящик с морковью, вытащили наверх, в сени.

Потом Степан принес широкие доски. Их постелили в углу, поперек кирпичного выступа.

— Лежанка, конечно, не господская, — хмыкнул я. — Но лучше, чем на голой земле. Сверху еще тюфяк положим.

— Одеяла дам, — сразу откликнулся Степан.

— Давай одно потеплее, а одно полегче, — добавил я. — Нам нужно, чтобы он не вспотел и не замерз. Прохладно здесь все-таки, для раненого худо, особенно если жар начнется. Но выхода нет, почитай.