Книга Казачонок 1860. Том 2, страница 54 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

— Веселого, говоришь?Ну слушай, Елисей, — я глотнул воды из фляги и продолжил:

— Встретились как-то на базаре Пятигорска две женщины в годах, вдовушки. Почитай по пятьдесят лет уже каждой стукнуло. Одна татарка, другая — русская.

Когда я начал рассказывать этот бородатый анекдот из прошлой жизни, заметил, как казаки вокруг стали прислушиваться, отвлеклись от своих дел.

— Вот татарка и рассказывает: «У меня, — говорит, — есть друг Галимжан. Он каждую субботу ко мне приходит. Мы с ним вино пьем, кушаем бэлиш, потом ложимся на топчан и поем татарские песни».

А русская ей отвечает: «А у меня есть друг Василий. Приходит ко мне в субботу. Мы с ним пьем самогон, пироги едим. А потом ложимся и еб…мся!»

— Чего⁈ Еб…тесь? — удивляется татарка.

— Ну да! Мы же татарских песен не знаем…

На какое-то время наступила тишина. Елисей захлопнул рот, и я отчетливо услышал стук его зубов, а потом грянул хохот. Да такой заливистый, что казалось, вся Горячеводская его слышала.

Мне же откуда-то сзади прилетела затрещина. Не сильная — так, обозначить.

— Малой еще, Гришка! Такие байки травить, да еще со срамными словами! Деду расскажу — вот он выпорет тебя! — ржал Яков.

— Ага! Как с горцами резаться или варнаков щипать — так я в самый раз. А как байки — так еще не дорос! — хохотнул я.

Михалыч только махнул рукой и продолжил ржать.

— Ну, Гришка, ну ты выдал! — гоготал громче всех Елисей. — На каком базаре ты такое слыхивал?

— А, — махнул я рукой, — в Ставрополе дело было.

Пока все ржали, дверь правления отворилась, и во двор вышел незнакомый мне казак, видать, из Горячеводской. Лет под сорок, усы клинышком, на груди через плечо перевязь, на боку шашка.

Он окинул нас взглядом и сразу нашел меня.

— Казачонок Прохоров где? — громко спросил он.

— Вот он, — ответил Яков, кивнув в мою сторону.

— Тебя, Григорий, в правление зовут, — сказал станичник. — Живо шагай, атаман велел.

— Иди, Гришка, — бросил Яков. — Расскажи, коли потребно, атаману.

Я встал, быстро поправил черкеску, пригладил вихры, выдохнул и направился к крыльцу. Ступени глухо скрипнули под сапогами.

В помещении было прохладно и темновато. Небо затянуло осенней хмарью, солнечный свет толком не помогал, да и окошки тут небольшие. Как всегда, пахло бумагой, дегтем и табачным дымом. Этот запахзапомнился мне еще при первом посещении Горячеводской летом. Правда, тогда я был в полной прострации, особенно после испытаний в усадьбе Жирновского.

За широким столом, как и в прошлый раз, сидел атаман Горячеводской, Степан Игнатьевич Клюев. Чуть сбоку, ближе к окну, расположился наш хорунжий Данила Сидорович Щеголь. По левую руку от атамана, опершись локтем о стол, сидел урядник Урестов. Чуть поодаль, у стены, устроился подъесаул Самсонов, привычно ссутулившись. У маленького столика, ближе к двери, скрипел пером писарь.

— Ну, Григорий, — первым заговорил Клюев, — сказывают, опять ты учудил на хуторе?

Я пожал плечами:

— Как уж вышло, Степан Игнатьевич.

— Садись, казачонок, — он кивнул на табурет у стола. — В ногах правды нет.

Я осторожно присел, чувствуя, как все уставились на меня. Не любил я вот так в центре внимания сидеть, но деваться было некуда.

— Значит так, Григорий, — сказал хорунжий. — Ты по порядку изложи, как схрон этот нашел. Как провалился, что там дальше делал. Нам всякая мелочь важна, глядишь, чего нового вспомним.