Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 46 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Вокруг уже собирались люди — кто с керосиновой, кто с масляной лампой. Народ голосил, толком не разобравшись, что случилось. Кто-то уже побежал за атаманом.

Я опустился рядом, выругался про себя и попытался повторить то, чему когда-то учил нас один старый санитар в другой жизни. Сжал пальцы, надавил ему под кадык, подцепил трахею и стал массировать горло. Семен дернулся, потом резко втянул воздух, закашлялся и захрипел.

— Живой… — выдохнул я. — Дыши, дурень!

— Отойди от Семена! — кинулась на меня казачка, оттолкнув от парня.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый звук. Я понял, что связки ему повредил, но жить будет. Несколько баб, видя, как парень подал признаки жизни, заохали, кто-то перекрестился. Казачка, что кричала минуту назад, теперь лишь рыдала, качая голову сына на коленях.

— Господи, жив… живенький, слава тебе, Господи!

Я поднялся, вытер руки о штаны. В груди все еще кипело, но злость отступала.

Казак, что стоял рядом, посмотрел на меня с сомнением, потом сказал:

— Отойди-ка, Гриша, атамана уже позвали.

Я кивнул, сделал шаг назад. Семен лежал, хрипел, глотал воздух, а мать прижимала его к себе, плакала и шептала.

«Вот теперь точно влип», — подумал я.

Из-за угла показался Гаврила Трофимыч. Шел быстро, в накинутой на плечи черкеске, с фонарем в руке.

— Что тут творится? — громыхнул он. — Кто подрался?

— Он, — ткнула в меня женщина дрожащим пальцем. — Он моего сына душил!

Атаман окинул взглядом всех, потом подошел, посмотрел на лежащего Семена, на меня, на мать.

— Этого в хату, — велел он. — Пусть бабы займутся. А ты, Григорий… стой тут, разбираться станем.

Я стоял, чувствуя, как взгляды станичников прожигают спину.

* * *

К утру станица уже гудела, словно улей. Кто-то говорил: «Убил насмерть», другие — «спас, не дал задохнуться». Атаман велел собирать круг.

У старого дуба, где испокон веков вершились дела станичные, уже стояли казаки. В полукруге — старики, за ними — помоложе, бабы кучками поодаль, чтоб все видать было. Возле дуба — скамья для атамана, рядом писарь с тетрадкой,куда заносились решения.

Я стоял чуть в стороне. Ноги будто налились свинцом, язык к горлу прилип. Рядом дед, хмурый, оперся на палку и молчал.

Из-за людской стены вышел Гаврила Трофимыч. В черкеске, с поясом, на котором блестел кинжал, шагнул к скамье, снял папаху, перекрестился и сказал громко:

— Круг собран по делу. Вьюнош тринадцати лет от роду, Григорий Прохоров, избил Семена Нестеренко. Потерпевший жив, но покалечен. Надо разобраться, кто виноват, а кто прав.

Толпа загудела.

— Так его к ногтю! — выкрикнул кто-то. — Он чуть не задушил!

— Да ты глянь на Семена с Федькой, лбы какие! Мальчишка защищался! — возразил другой.

— Ну, а честь девки кто защитит, коли никто не заступится? — раздался голос женщины.

Атаман поднял руку, и шум стих.

— Мать потерпевшего, слово тебе.

Женщина шагнула вперед — глаза красные, руки дрожат.

— Он, — ткнула в меня пальцем, — он моего сына душил! Чуть не убил! Гнать такого из станицы надобно, чтоб духу не было!

Толпа снова загомонила, а атаман повернулся к деду:

— Что скажешь за своего внука Игнат Ерофеевич?

— Дык, атаман, у него и своя голова на плечах имеется, пусть сам и отвечает. А я после ран еще не до конца оправился. — ответил дед. Он и вправду плохо себя чувствовал.