Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 102 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Лицо горца обросло щетиной, но дыхание стало ровнее. Сегодня, по словам Алены, он впервые по-настоящему открыл глаза. Не так, как раньше — мельком, в горячке, а осмысленно.

Я присел на корточки рядом.

— Ну что, живой, джигит? — тихо спросил я.

Он шевельнул губами, что-то прохрипел.

Я уловил отдельные знакомые слова, но в целом была какая-то каша — местный говор. На Кавказе этих говоров, как грязи. Порой люди в соседних аулах друг друга не понимают, куда уж мне с моим «французским».

— Стоп, — поднял я ладонь. — По-русски можешь?

Гость прищурился, будто собирая мысли в кучку.

Потом медленно, с явным усилием выдавил:

— Могу… чуть-чуть. Ты… спас?

— Я, — кивнул я. — Три джигита, что за тобой гнались, уже удобряют землю.

По лицу его пробежала слабая тень удивления. Он попытался приподняться, но тут же зашипел от боли.

— Лежи, — я мягко, но твердо прижал его к матрасу. — Тебя и так с трудом вытащили с того света, обратно не торопись.

Он какое-то время молчал, собираясь с дыханием.

Потом посмотрел прямо мне в глаза:

— Имя мое… знать хочешь?

— Недурно было бы, — пожал я плечами. — А то неудобно все «гость да гость».

— Аслан… — он запнулся, поправился, как будто примеряя на язык: — Аслан Темрюков. Мать звала… иногда по-русски — Сашка.

Уголки губ дернулись сами собой.

— Ну здравствуй, Аслан-Сашка, — пробормотал я. — Я Григорий. Можно просто Гриша.

Он кивнул, перевел взгляд в потолок. На скулах под тонкой смуглой кожей заиграли жесткие тени.

— Отец мой… умер недавно, — выговорил он, подбирая слова. — Я старший сын. Мать… русская. Из станицы у линии. Забрали ее… еще девкой, потом женой стала.Отец любил… меня любил, мать любил. Но она вторыми родами умерла.

Речь получалась рваной, но смысл я улавливал нормально.

— А когда отца не стало, — подсказал я, уже догадываясь, куда все клонится.

Он повернул голову, снова встретившись со мной жестким взглядом.

— Да, — подтвердил он. — Братья… не хотели, чтоб я стал… наследником, — он скривился. — Сказали так.

Я поморщился. История стара, как мир: наследство, кровь и зависть. Короче — квартирный вопрос XIX века.

— Сказали: ты мягкий, — продолжал Аслан, — с русскими говоришь, с казаками… торгуешь. Говорили, русских резать надо. Гнать с Кавказа, как дед учил.

Он оборвал фразу кашлем. Я поднес ему кружку воды, придержал голову.

— Пей, не торопись.

Он сделал пару глотков, отдышался.

— Я на охоту поехал, — глухо сказал он. — Братья по моим следам отправили этих…

Все стало ясно. Выходит, я и вмешался в ту самую «охоту».

— Непримиримые? — уточнил я. — Те, что за тобой шли?

Он коротко кивнул.

— Они из других аулов. За деньги все делают. Им… все равно, кого резать. Братья заплатили. А ты… — он снова посмотрел на меня, — ты им все испортил.

В голосе не было упрека, только усталость. Да и странно было бы обижаться на человека, который тебя спас.

— Ну, бывает, да, — вздохнул я. — Просто мимо проходил.

Он попытался улыбнуться, но лицо тут же перекосила боль.

— Эти трое… все мертвы? — спросил он после паузы.

— Все, — подтвердил я. — Атаман сказал, что за ними никто не приезжал. Так бы и лежали, если б Строев не велел в землю закопать. Значит, никто их и не искал. Или искали не там.

Аслан закрыл глаза, словно что-то прикидывая.

— Это… хорошо, — выдохнул он. — Значит, братья пока будут думать, что дело сделано.