Книга Кармен. Комсомол-сюита, страница 102 – Зоя Орлова

— Кира, так чего у тебя стряслось-то? Я не понял, — услышала я его осторожный голос. — Ты, вроде, весь день веселая была, все хорошо было. А чего вечером-то началось?

Я повернулась к шторе и немного отвела пальцем край занавески. В комнате было темно, в маленькие квадратные оконца едва пробивался лунный свет, отраженный снежными сугробами. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела, что Миша сидит на своем диване, уперевшись локтями в колени, и смотрит в мою сторону.

— Мне так тоскливо… — ответила я наконец. — Сама не пойму. Так накрыло вдруг… аж выть хочется.

Миша вздохнул, прошлепал босыми ногами по дощатому полу в сторону кухни и вернулся с бутылкой в одной руке и парой рюмок в другой.

— Накатим? — Он поставил все это на пол в середине комнаты, стащил с дивана одеяло и, завернувшись в него, сел по-турецки возле бутылки. Я поднялась с раскладушки, тоже завернулась в одеяло, подошла и села напротив. Вихляев разлил по рюмкам коньяк, мы выпили.

— Рассказывай, — предложил он вполголоса.

— Сама не пойму… — медленно заговорила я, глядя мимо Миши в окошко. — А что там у Жени? Грипп?

— У Жени? У Жени эпилепсия. Приступ был, она отлеживалась, Серега ухаживал.

— Эпилепсия⁈ У Женьки?

— Ну да, лет с пятнадцати. Поэтому Серый над ней трясется, как над хрустальной вазой. Только я тебе этого не говорил, — добавил Вихляев, понизив и без того тихий голос. — Женька не хочет, чтобы ее жалели, поэтому никому не рассказывает. Хотя вся наша компашка уже давно в курсе. Но Женя думает, что никто из наших ни о чем не догадывается.

— Она что-нибудь принимает? Лекарства какие-нибудь? — оторопело пробормотала я.

— Принимает, конечно. Приступы у нее случаются редко, но метко. Из-за болезни она и детей заводить боится. Такие дела. Ну а у тебя-то что за «болезнь» вдруг приключилась? — Он снова наполнил рюмки, мы выпили. — С чего тоска-товзялась?

Я молчала, не зная как объяснить. Я себе-то не могла толком объяснить.

— Даже не знаю. Сама не пойму, — повторила я.

Миша выпростал из-под одеяла руки и притянул меня за плечи к себе. Обнял и по-отечески погладил по голове. Защипало глаза, я испугалась, что сейчас расплачусь, и зажмурилась.

— Я любви хочу… — вдруг вырвалось у меня, и я сама испугалась того, что проговорила.

— Понятно. «Все подружки парами, только я одна». — Он вздохнул тихонько, снова погладил меня по голове и легонько поцеловал в макушку. — Жалеешь, что рассталась?

— Нет, не жалею. Просто так хочется, чтобы рядом был кто-то, кто носился бы со мной так же, как Серега с Женей, а я бы тоже любила, — бубнила я ему в плечо, с трудом сдерживая всхлипы.

— А разве Леха с тобой не носился?

— Это не то… Не то. У меня с ним в последнее время было такое чувство, что он обо мне заботится, как о породистой собаке. Так заботятся о чистокровной суке, чтобы она родила качественных щенков, которых можно будет дорого продать. Я в какой-то момент поняла, что тоже воспринимаю его как шикарный аксессуар, понимаешь? Это как ехать на розовом кадиллаке, все вокруг от зависти дохнут, а я такая: «А у меня-то вон что есть! Бе-бе-бе!». Это какой-то детский сад. Это не любовь. Понимаешь? — Миша кивнул. Я услышала, как он с трудом проглотил ком в горле. — Я только теперь понимаю, что я ведь пряталась от него в работу, в разные дела. Придумывала всякие предлоги, чтобы уклониться лишний раз от встречи. Мне было неспокойно с ним. А еще я тогда была жуткой матершинницей, представляешь? И вслух, и в мыслях ругалась, как пьяный извозчик. Ужас! А я ведь не такая. Я нормальная. Я спокойно могу жить без мата. Но с ним, почему-то, меня все время тянуло быть грубой и говорить грубости.