Книга Одинокая ласточка, страница 50 – Чжан Лин

Она подула на бумагу – тушь еще не просохла, – аккуратно скатала ее в трубочку и спрятала за пазуху.

Стелла не перешла в христианство, ни тогда, ни после, но я всегда считал, что она ближе к Богу, чем я. У нее была пара “небесных глаз” – их взор обходил все преграды из канонов и доктрин и проникал в самую суть веры.

Она наконец приняла меня в роли доктора и уже не закрывалась, когда я ее осматривал. Стелла выздоравливала и жаловалась только на зуд в ране и еще на боль в правом боку, которая то исчезала, то снова появлялась. Зуд меня не беспокоил, он означал, что рана заживает, но я никак не мог понять, откуда взялась боль – пока однажды не попросил Стеллу как можно подробнее описать симптомы.

– Как будто кто-то вцепился пальцами, крепко-крепко так, и не отпускает, – объяснила она.

Я сразу вспомнил, как мать Стеллы звала меня в тот день на помощь. Внезапно меня осенило: мать прижимала к себе дочь, удерживая ее со всей своей стальной волей до тех пор, пока женщине не отрубили три пальца. Часть ее жизни запечатлелась в теле дочери – то была последняя память, которую мать оставила ей о себе.

Я скрыл от Стеллы правду.

– Ничего, пройдет со временем, – сказал я.

Стелла прожила у меня около месяца.

Как-то раз, встав утром с кровати и открыв окно, я увидел ее во дворе. Накануне вечером шел дождь, лианы на каменной стене потемнели. Было еще совсем рано, солнечный свет казался густым и вязким, как масляная краска. Уже цвел жасмин, в воздухе витал его тонкий аромат. Стелла стояла на камне, разведя руки в стороны и ловя стекающие с карниза капли. Набрав полные пригоршни, она вскидывала руки высоко вверх, и кругом разлетались блестящие золотые брызги. Я заметил, что она немного поправилась, под рубашкой начали смутно угадываться очертания фигуры.

Все пройдет… Я преисполнился тихой благодарности. Скоро она станет молодой женщиной; вспоминая это время, она будет говорить себе: о, то был всего лишь ночной кошмар. А может, она и вовсе не будет думать об этом прошлом. Вырвет его из памяти, точно сорную траву.

За завтраком я спросил ее: хочешь вернуться? Она замерла. Стелла уже несколько раз просилась домой, но я неизменно отвечал, что она еще не окрепла. И вот теперь, когда ее желание должно было наконец исполниться, я увидел, что она колеблется.

– Я тебя отвезу, – сообщил я после минутного раздумья. – Придумаю для твоих родных какое-нибудь правдоподобное объяснение.

На самом деле я даже не представлял, что мне им сказать. Девушка месяц не появлялась дома, довез ее иностранец – тут и приукрашивать ничего не надо, от такого всю жизнь придется отмываться.

Она резко изменилась в лице.

– Нельзя, нельзя ни в коем случае, – замотала она головой.

– Ладно, тогда я просто подброшу тебя до деревни.

Она не стала спорить. Она знала, что не может в это смутное время отправиться в путь в одиночку, тем более после того, что с ней случилось.

Велосипед Стеллу поразил. Она устроилась на заднем сиденье и, как только велосипед набрал скорость, завизжала от страха и обеими руками вцепилась в мою одежду. Впервые при мне она позволила себе такие вольности, и я тихо порадовался в душе: я увидел, как натянутый до предела нерв понемногу расслабляется.

Увы, длилось это недолго, Стелла быстро опомнилась и смущенно затихла. Мало-помалу я стал ощущать тяжесть заднего сиденья; мы оба молчали, погруженные каждый в свои мысли. О ее мыслях я в целом догадывался, она о моих – нет.