Онлайн книга «Одинокая ласточка»
|
После завершения операции Иэн подробно описал свой физический и психологический опыт на семи страницах дневника. Несколько дней спустя он перечитал эти заметки и с удивлением обнаружил в них эмоции, о которых сам не подозревал, когда писал. Позже Иэн кое-что отредактировал, вычеркнул излишне сентиментальные строки и отдал дневник американскому командиру, чтобы тот в качестве военного отчета отправил его в штаб. Ниже представлены выдержки из его записей: * * * Поход начался с наступлением темноты и закончился на рассвете следующего дня. Отряд маршировал восемь с половиной часов, около 80 % пути пролегало через горные леса, остальные 20 % – через пустоши между лесами. Сегодня была идеальная для марша погода. Лето кончилось, и хотя днем еще жарко, ночью было довольно прохладно и постоянно дул ветер. Шум ветра в лесах и толстый слой перегноя на земле скрадывали звуки наших шагов, правда, по той же причине войсковому псу стало сложнее заметить засаду. Призрак все время был настороже. Первые полтора часа все было гладко, и я ничуть не сомневался, что мы прибудем на место вовремя. Но потом я понял, что допустил типичную для новичков ошибку: шагал чересчур широко и бодро, слишком высоко вскидывал ноги, и китайские сослуживцы, которые шли рядом, были вынуждены подстраиваться под мой шаг, чтобы не отстать. Это привело к ненужному расходованию сил. Долгий марш напоминает марафон, он требует равномерного распределения энергии, нельзя растрачивать ее всю на начальном этапе. Под конец второго часа появилось утомление, первым его признаком стало то, что я ощутил вес оружия и ботинок. Так как место назначения было еще очень далеко и казалось пока недосягаемым, субъективное чувство утомления превысило утомление реальное, физическое. В течение третьего и четвертого часа я боролся с изнеможением, мозг отказывался связно мыслить, возникло чувство голода – возникло и стало быстро расти, опутывая сознание густой паутиной, из которой оно с трудом вырывалось. Я начал вспоминать разные домашние лакомства; начал спрашивать себя, не погорячился ли я, самовольно вступив в армию; начал думать, как буду доживать потом, после войны, если меня сейчас ранят или покалечат. Даже начал сомневаться, так ли нужно мне было лететь сюда, воевать в чужой далекой стране, у которой нет общих границ с Америкой? На этом отрезке пути физическое изнурение породило психологическую усталость, и меня вдруг стали занимать вопросы, о которых я никогда раньше по-настоящему не задумывался… (Выделенный фрагмент был зачеркнут.) Когда мы одолели почти половину маршрута, командир отряда объявил привал на двадцать минут. Я расстегнул ошейник Призрака, что означало команду “отдых”. Напряженное тело пса мгновенно расслабилось, и он разлегся на моей ноге. Я протянул ему галету, он понюхал, но грызть не стал. Я разломил ее, сам съел несколько кусочков, а остальное насилу просунул в его пасть. Он нехотя, словно сжалившись надо мной, проглотил печенье и больше есть не захотел. Я потрепал его между ушами, давая понять, что можно вздремнуть, набраться сил. Но Призрак не желал закрывать глаза, он лишь повернул голову и стал молча нализывать мою руку. Позже, вспоминая эту сцену, я понял: Призрак уже тогда почуял скорую смерть, он не хотел тратить последние часы своей жизни на бесполезный сон, он решил разделить это время со мной. Его язык был теплым, влажным и таким ласковым, как будто он не руку мне лизал, а сердце. Одиночество, близкое к отчаянию, словно выжидавший в лесу хищник, вдруг набросилось на меня и повалило на землю. |