Книга Непристойные уроки любви, страница 121 – Амита Мюррей

Она машинально перевела взгляд к основанию платформы. И хотя все смотрели на лошадь, которая неслась уже совсем далеко, нашлись те, кто заметил мертвое тело.

Пока рано, сказала себе Лайла. Пока ехать нельзя. Еще ничего не закончилось. Сначала все глядели на лошадь, а теперь сосредоточились на том, что происходит у ступенек. По толпе побежал шепот, люди вытягивали головы, чтобы посмотреть на новое развлечение. А Роджер уже успел раствориться в толчее.

Волна шепотков наконец дошла и до Лайлы. Похоже, один из висельников умер от страха, а может быть, от копыт сбежавшей лошади, но скорее от страха, – говорили люди.

– Он совсем на меня не похож, – раздалось сзади, над самым ухом Лайлы; в голосе звучали философское спокойствие и горечь одновременно.

Из горла Лайлы рвался истерический всхлип. Ей отчаянно хотелось уехать. Но пока никто не расходился, и уезжать сейчас будет преждевременным – это может вызвать подозрения. Придется дождаться конца казней… от этой мысли на нее накатила слабость. Она желала одного – убраться отсюда поскорее.

И тут сквозь мельтешение людей она увидела Джонатана. В суматохе она совсем про него забыла. Он смотрел, как вешают двух оставшихся бедолаг, а третьего, мертвого, оттаскивают к другим телам. Его глаза были прищурены.

Сердце бешено забилось.

Стоило ей подумать, что нужно убираться отсюда сейчас же, что они и так уже слишком задержались, как Джонатан повернулся к ней.

Он знал.

– Поехали, милые, – сказала Лайла лошадям. Кому какое дело, в конце-то концов. – Нам пора.

Она заставила себя не глядеть больше на Джонатана.

Он знал.

Он знал о подмене.

После повешения каждой тройки кто-то из публики снимался с места, то ли не выдержав, то ли желая сделать передышку, то ли просто ища местечко поудобнее. По плану Лайла и Тристрам должны были покинуть площадь только после того, как казнят последнюю тройку. Но времени не оставалось. Нельзя было терять ни секунды.

Джонатан знал.

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем она сумела развернуть коляску и выбраться из толчеи. Удалось это лишь потому, что зеваки старались убраться с пути двух громадных лошадей, таранящих ряды. Правда, убирались они с громкими криками и проклятиями в адрес возницы. Некоторые вопили, чтобы она не трусила и досмотрела все до конца. Другие советовали протошниться от души и уже ни о чем не волноваться. Такого количества оскорблений Лайла не слышала за всю свою жизнь. В основном ее поносили за то, что она злодейски закрывает людям вид своими жеребцами или заставляет покидать с трудом завоеванные места.

Наконец она выбралась из кипящего моря тел.

Первое, что она сделала, покинув толпу… нет, не дала беспокойным лошадкам волю и не помчалась к Вестминстеру, где должны были начаться бега. Она остановила лошадей, перегнулась через борт коляски и основательно протошнилась.

– Прошу прощения, – сказала она Сунилу, утирая губы тыльной стороной руки. – У меня накопилось за последний час или около того.

За спиной у нее раздались звуки жутких рвотных позывов и громовой всплеск жидкой массы, падающей на булыжники, – все это только что издавала она сама.

– У меня копилось почти неделю, – утирая губы тыльной стороной руки, сказал Сунил.

Лайла невольно рассмеялась. Оглянуться она не рискнула. В маске, с низко надвинутой шляпой – там, она знала, был вылитый Роджер Мэнсон.