Книга Курс 1. Ноябрь, страница 133 – Гарри Фокс

Всё было ясно, чётко разложено по полочкам. Я был предметом спора. Активом. Я почувствовал, как внутри закипает что-то горькое и беспомощное. Но больше всего сейчас меня волновало не это.

— А Лана? — спросил я, и моё собственное спокойствие удивило меня.

И тут ледяная маска дала трещину. Не та, что с утра — стыдливая и ранимая. Нет. Это был внезапный, яростный взрыв магмы из-под ледника.

— Она стояла рядом с отцом и смотрела на меня, как будто я украла у неё игрушку! — слова вырвались с такой силой, что она будто подавилась ими. Глаза её вспыхнули чистым, неразбавленным огнём ревности и оскорблённой гордости. В этой вспышке я на миг увидел ту самую девушку, которая могла закатить истерику из-за сплетен или сгореть от стыда. — Она не сказала ни слова, но её взгляд…

Мария резко вдохнула, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Когда она открыла их снова, огонь был потушен. Заменён тем же ледяным, неумолимым рассудком. Но я видел — её рука, лежавшая на столе, чуть дрожала.

— Неважно, — выдохнула она, и голос снова стал плоским. — Решение принято. Венчание в декабре. Бладам предложены компенсации — земли, титулы для младшей ветви. Они отказались. Теперь они в своих покоях. Конфликт не разрешён, он заморожен.

Она снова взялась за нож и вилку, но есть уже не могла. Она просто водила кусочком мяса по тарелке, её взгляд снова стал отстранённым. В этой её подавленной ярости, в этой дрожи, в этом «неважно», которое прозвучало как отчаянная попытка убедить саму себя, я увидел не только политика. Я увидел девушку, которая только что осознала, что её «завоевание» — ненадёжно. Что за него придётся бороться не только протоколом, но и чем-то другим. И что она, возможно, готова на это. Ценой любой.

— Значит, я твой трофей, — констатировал я тихо, без упрёка. Просто как факт.

Она взглянула на меня. И в этот миг в глубине её усталых, ледяных глаз мелькнуло что-то иное. Быстрая, почти неуловимая тень боли, а за ней — упрямая, железная решимость. Нежность? Нет, не то слово. Скорее — собственничество, замешанное на отчаянном желании удержать то, что, как она теперь понимала, могло быть отобрано. Не государством, не отцом, а другой женщиной, чьё молчаливое присутствие в этом дворце било по её гордости сильнее любых юридических аргументов.

— Ты — мой будущий муж, — поправила она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала какая-то неуверенность, тут же подавленная. — И этим всё сказано. Больше ничем. И ничьим.

Она отодвинула тарелку и встала. Её фигура в сумерках казалась хрупкой и несгибаемой одновременно.

— Мне нужно закончить бумаги. Не жди меня. — Сказав это, она повернулась и ушла в свой кабинет, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком.

Я остался один перед остывающим ужином и потухающим камином. В её словах была угроза. В её взгляде — вызов. И где-то на самом дне, под всеми этими слоями льда и стали, — тлеющий, испуганный огонёк, который боялся потерять то, что едва успел почувствовать. Битва за меня перешла в открытую фазу. И Мария только что дала понять, что отступать не намерена. Ни перед Бладами, ни перед своим отцом, ни передо мной. Ценой будет всё.

Я сидел в кресле у потухающего камина, слушая, как за дверью кабинета Марии шелестят бумаги. Этот звук был похож на шуршание хитиновых крыльев — мерзкий, механический, непрерывный. В голове, будто на двух полюсах, стояли два образа. На одном — холодная, отточенная сталь Марии, её взгляд, в котором мелькала не то ярость, не то отчаянная решимость удержать любой ценой. На другом — молчание Ланы в коммуникаторе, пустое и зловещее, за которым стояла вся мощь её разъярённого отца и его открытый вызов короне.