Книга Курс 1. Ноябрь, страница 130 – Гарри Фокс

После тренировки, обливаясь водой из простого глиняного кувшина (единственная искренняя вещь в этой комнате), я наконец вытащил коммуникатор. Экран был чист, никаких оповещений. Я набрал номер Громира. Вызов ушёл в пустоту, долго пытаясь установить связь, а затем сбросился с тихим шипящим звуком, характерным для магических помех. «Сеть нестабильна в некоторых районах столицы из-за последних событий», — вспомнились чьи-то слова. Попытка связаться с Зигги закончилась тем же. Я отправил текстовые сообщения: «Жив. Во дворце. Как вы?» Они зависли в статусе «отправляется», так и не сменившись на «доставлено».

Тогда я открыл чат с Ланой. Наша переписка была чуть сухой. Больше ничего. Я написал: «Лана. Я в порядке. В императорском дворце. Всё сложно. Отзовись». Нажал отправить. Прошла минута. Пять. Десять. Сообщение так и осталось непрочитанным, сереньким, одиноким в пустоте экрана.

Это уже не было просто раздражением. Это начало по-настоящему беспокоить. Лана не была той, кто молча смирится, что ее парень пропал, так ещё в императорском дворце. Её ярость была огненной, немедленной. Её молчание было страшнее крика. Либо с ней что-то случилось, либо… либо связь блокировали со всеми, даже с крупными домами. Мысль о том, что тонкие пальцы императорских служб могли аккуратно обрезать все его нити с внешним миром, заставила меня похолодеть внутри. Я даже представил, как Лана летит на галеоне… Надеюсь она это больше не повторит.

Я вышел из тренировочной комнаты и снова побрёл по коридорам, уже не обращая внимания на роскошь. Я смотрел в высокие окна на идеально подстриженные сады, на гвардейцев, замерших, как статуи, на своих постах. Всё здесь работало как гигантский, бесшумный механизм. И я был винтиком, который вдруг вставили не в своё гнездо, и теперь весь механизм слегка поскрипывал, стараясь его или притереть, или выбросить прочь.

Я вернулся в наши(мои и Марии) покои. Они были пусты, тихи и безупречно убраны. Даже следов утренней суматохи не осталось. Я стоял посреди гостиной, и давящая тишина звенела в ушах. Дорогойпленник. Обручённая игрушка. Политический актив. Всё, что угодно, но не человек, чьё слово что-то значит.

Тени в комнате удлинялись, сливаясь в единую сизую пелену. За окном ранний зимний вечер сгущался, заглатывая последние отсветы дня. Я стоял, прислонившись к холодному стеклу, и чувствовал, как позолоченные стены сжимаются вокруг, тихо и неотвратимо.

— Графу не угоден чай? — голос прозвучал прямо за спиной, тихий, почти призрачный.

Я обернулся. Оливия замерла в нескольких шагах, держа поднос с дымящимся сервизом. Её глаза, обычно опущенные, сейчас смотрели на меня с пристальным, почти болезненным вниманием.

— Нет, — ответил я просто. Голос прозвучал глухо, отстранённо. — Спасибо.

Она не ушла. Сделала крошечный шаг вперёд, поставив поднос на лаковый столик с такой осторожностью, будто он был из тончайшего фарфора.

— На улице… ветер с востока поднимается, — произнесла она, глядя куда-то в район моих сапог. — Говорят, к ночи будет метель. Всё занесёт. Все дороги.

Я понял намёк. «Всё занесёт» — не только снегом. Следы, голоса, любые попытки связи с внешним миром. И «дороги» — не только почтовые тракты.

— Тем лучше, — сказал я, и в моём тоне прозвучала непривычная для самого себя, ледяная аристократичная сухость. — В метели есть своя чистота. Всё лишнее скрыто. Остаётся только то, что под крышей.