Книга Курс 1. Ноябрь, страница 132 – Гарри Фокс

Картина выстраивалась чёткая, как на шахматной доске перед решающей партией. Блады атаковали. Император держал оборону. Мария выступала его живым щитом и холодным орудием одновременно. А я сидел здесь, в этой роскошной ловушке, и получал сводки с поля боя через мою перепуганную служанку.

Я кивнул, медленно и с достоинством, как подобает графу, получившему важные, пусть и неприятные, известия.

— Благодарю, Оливия. Твоя осведомлённость… ценна. Ты можешь идти.

Она сделала неглубокий, почтительный реверанс, но в её глазах, когда она на миг встретилась со мной взглядом, горел не страх, а странная, фанатичная решимость. Она была на моей стороне. Не на стороне дворца, не на стороне принцессы, а именно на моей. В этом аду интриг это осознание стоило больше, чем все золотые ложки на этом столе.

— Я буду в соседней комнате, господин. Если что-то потребуется, — она сказала это так, словно предлагала не принести ещё вина, а перерезать глотку любому, кто войдёт в эту дверь без моего разрешения.

Я остался один, смотря на остывающий ланч. Аппетит пропал окончательно. Теперь я понимал правила игры. И первое правило было самым простым: пешка, оказавшаяся в центре доски, либо должна стать ферзём, либо её сотрут с доски. И времени на раздумья не было.

Ужин подали в личные покои Марии, на небольшой стол у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая неверные тени на стены, но не мог прогнать могильный холод, витавший в воздухе. Мария вошла без предупреждения. Дверь открылась и закрылась бесшумно, и она возникла в рамке освещённого проёма, словно призрак.

Она выглядела не просто уставшей. Она выглядела истощённой. Под глазами лежали тёмные, почти синие тени, кожа была непривычно бледной, но губы сжаты в узкую, бескомпромиссную линию. Она сбросила тяжёлый, расшитый гербами плащ прямо на пол — жест несвойственный, почти истеричный — и прошла к столу, не глядя на меня. Её движения были резкими, отточенными, как у хищницы, загоняющей себя в угол. В ней не осталось и следа утренней неловкости или вчерашней податливости. Только сухость и аристократическая надменность.

Мы сели. Звон ножа о тарелку резал тишину. Она ела методично, не ощущая вкуса, её взгляд был устремлён в какую-то точку в пространстве за моим плечом, где, видимо, разворачивались баталии Изумрудного зала.

Я отложил вилку. Звук заставил её веки дрогнуть.

— И что, Блады здесь? — спросил я прямо, без предисловий.

Мария не сразу ответила. Она дорезала кусок мяса, положила нож и вилку параллельно, с математической точностью. Потом подняла на меня глаза. В них не было ничего знакомого — ни насмешки, ни стыда, ни скрытой теплоты. Только плоское, отполированное до блеска зеркало политической целесообразности.

— Да. Они предъявили права на тебя, — её голос был низким, безжизненным. — Ссылаясь на старую привязанность и отсутствие официального расторжения ваших… отношений. Отец отказал.

Она сделала паузу, взяла бокал с водой, но не отпила, просто сжала хрусталь в пальцах так, что костяшки побелели.

— Герцог назвал это похищением и нарушением вассальной клятвы. — Она произнесла это с лёгким, леденящим презрением, будто цитируя глупость. — Это уже не про тебя, Роберт. Это прецедент. Кто имеет власть над тобой — твой сюзерен или императорская семья?