Книга Курс 1. Ноябрь, страница 136 – Гарри Фокс

— Это не просто… это из-за вчерашнего, — прошептала она, подходя ближе. — После ухода Бладов… Его Величество был в ярости. Говорят, он сказал, что «не потерпит ещё одного неподконтрольного фактора». А сегодня ночью… из провинций пришли донесения. Целые деревни опустели. Не просто убиты… а будто высушены изнутри. Земля чёрная. И знаки… везде одни и те же знаки.

Она говорила быстро, путано, её глаза были полы ужаса.

— И поэтому меня запирают? Чтобы я не стал «неподконтрольным фактором»?

Оливия кивнула, затем резко покачала головой, как будто сама не знала, что сказать.

— Они боятся. Все боятся. И герцога Блада, и того, что происходит на окраинах, и… — она запнулась и посмотрела прямо на меня, — и Вас, граф. Они не понимают, что Вы такое. А того, чего не понимают… либо контролируют,либо… — Оливия не решилась договорить.

Она была права. Мягкая клетка могла в любой момент стать камерой смертников. Пустая половина кровати, холодные простыни, замок на двери — всё это было не про безопасность. Это было про контроль. И нужно было что-то делать, пока они решали, какой метод контроля применить окончательно.

Она вошла, как вихрь, затянутый в тугой корсет долга. Дверь распахнулась, пропустив её строгую фигуру в сдержанном платье цвета стальной латыни, и захлопнулась, отсекая внешний мир. Мария не приблизилась. Она остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди. Под глазами залегли тени, губы были плотно сжаты. От неё веяло холодом и камнем.

— Мне сообщили, что ты в курсе нового распорядка, — начала она без предисловий, её голос был ровным, лишённым тембра. — Это необходимая мера. Ситуация на границах ухудшается, а Блады… Они не уехали. Затаились в своих городских апартаментах. Любой твой шаг за пределы дворца будет расценен как провокация. Ими или моим отцом. Ты понимаешь?

Она смотрела куда-то мимо моего плеча, отказываясь встречаться взглядом.

— Понимаю, — ответил я, не двигаясь с места у окна. — Понимаю, что ты изменилась. Стоило нам попасть в эти стены, и ты стала другой. Как будто подменили.

Это задело её. Её плечи чуть напряглись, но голос остался ледяным.

— Я всегда была такой, Роберт. Просто раньше тебе не нужно было это видеть. То, что ты видел… — она на мгновение запнулась, и в её глазах мелькнуло что-то болезненное, — я хотела быть нежной. Заботливой. Но у меня есть долг. Обязанности. И учитывая нашу… мою будущую позицию, матриархат, который обязывает меня править, а не подчиняться чувствам… это обязывает меня быть суровой. Холодной. Ты мог бы просто встать на мою сторону. Проявить понимание. Ласку.

Последнее слово прозвучало почти как мольба, зажатая между железными тисками её тона.

Я усмехнулся. Сухо, без тепла.

— Ласку? Чтобы стать лапочкой, который тихо и мирно сидит в покоях, ждёт твоего возвращения и гладит по головке, когда ты соизволишь кинуть ему кость внимания? Нет, Мария. Я тебе не игрушка. И не верный пёс.

Её сдержанность лопнула. Это произошло мгновенно. Она резко повернулась к столу, где стоял недопитый фарфоровый чайник, схватила его и со всей силы швырнула в стену. Хрупкий фарфор разлетелся с оглушительным, яростным звоном, обдав пол осколками и тёмными брызгами.

Она обернулась ко мне, грудь высоко вздымаясь от гнева. В её глазах бушевала буря — ярость, обида, отчаяние.